Парк Победы

Александр Карасёв


____
Mosquito Languages & Communications. Graz, Osterreich, 2015.

http://mosquitointernational.wordpress.com

© Aлександр Карасёв 2015

https://alexandrkarasev.wordpress.com

LCCN 2008170837
VIAF 9674431

От автора

За несколько лет моей литературной работы выяснилось, что рассказы тяготеют к слиянию в единый текст. Первая не слишком удачная попытка такого текста была проделана в 2011 году – книга «Предатель». Там было много работы по подгонке (часто искусственной) рассказов одного к другому и получился всё равно сборник рассказов – по крайней мере, так эта книга воспринимается и читается.
Потом были написаны ещё несколько рассказов и повесть «Эльвира». После появления рассказа «Духовная жизнь» я увидел этот естественный единый текст.
Снова понабилась, конечно, техническая работа по соединению рассказов, написанных в разные годы, но работа эта минимальна – рассказы сложились сами, став главками книги (я думаю, что это роман), каждая строго на своём месте.

Содержание

ПАРК ПОБЕДЫ…………………
Глава 1. Клюква
Глава 2. Борзяков
Глава 3. Ваня
Глава 4. Предатель
Глава 5. Два капитана
Глава 6. Серёжки
Глава 7. Первый снег
Глава 8. Морская угроза
Глава 9. Сорок дней до приказа
Глава 10. Смерть Михайлова
Глава 11. Дорога в облака
Глава 12. Закладка
Глава 13. Наташа
Глава 14. Капрал-шеф
Глава 15. Маргинал
Глава 16. Нормальный
Глава 17. В Ведено
Глава 18. Капитан Корнеев
Глава 19. Безбашенный
Глава 20. На выезде
Глава 21. Новостной сюжет
Глава 22. Воин
Глава 23. Ферзь
Глава 24. Лихолат
Глава 25. Чрезвычайное происшествие
Глава 26. Как я получил медаль «За отвагу»
Глава 27. Мечта
Глава 28. Неожиданный поворот
Глава 29. Шакалы
Глава 30. Ильюшин и Невшупа
Глава 31. Психоанализ
Глава 32. Журнал
Глава 33. На премии «Пушкинский дар»
Глава 34. Любовная драма Лёши Рыбочкина
Глава 35. Дверь
Глава 36. Звездопад
Глава 37. Эльвира
Глава 38. Женя
Глава 39. Духовная жизнь
Словарь……………………
Примечания автора…………
Примечания издателя…………

ПАРК ПОБЕДЫ

Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их. (Мф 7:13-14)

Глава 1
КЛЮКВА

Перед восходом солнца второго ноября тысяча девятьсот пятнадцатого года рота 16-го Мингрельского полка Кавказской гренадерской дивизии вышла из окопов.
Гренадеры ступают тихо, держа правильные интервалы. Но как назло бряцает котелок. Ракета выхватывает силуэты из тьмы. «Вперёд!» – машет револьвером прапорщик с неровно скошенным лицом.
Гренадеры бегут в визге пуль. По фронту и с фланга бьют два пулемёта. Просыпается лёгкая батарея. Над цепью хлопками рвутся снаряды. Пунктиры искр, визг рикошетов, грохот, треск… Гренадеры броском выходят из-под шрапнели и валятся к ограждениям.
Тихий ветер мирно тянет немецкую речь от бруствера. Уцелевшие гренадеры лежат в воронках под проволокой. Полчаса, час или два. Время застыло. Вместо солнца всходят и рассыпаются ракеты. Их свет медленно сползает с неба. Вяло шелестят пули. «Вашбродь», – телефонист протягивает трубку раненому прапорщику… «Отхо-дим…» – сухо катится по цепи.
Утром полковой командир, блестящий князь Макаев, заходит в лазарет. Он говорит прапорщику: «Я чрезвычайно доволен вашей ротой». Двадцатилетний прапорщик конфузится на кровати: «Мы ведь ничего не сделали, ваше сиятельство?» – «Вы сделали то, что требовалось. Это была демонстрация». Прапорщик меняет лицо: «Демонстрация?» – «Да, демонстрация. Вы отвлекали противника от левого фланга».
За это дело прапорщик получил «клюкву» – Анну четвёртой степени с надписью «За храбрость». Прапорщика звали Михаил Зощенко.
Нормальная, на самом деле, была награда. Её полагалось носить исключительно на боевом оружии. Но Зощенко вмонтировал орден в портсигар.

Глава 2
БОРЗЯКОВ

В июне сорокового года Бессарабия и Северная Буковина отходили от Румынии к Советскому Союзу. В это время Первый румынский танковый полк перебросили из Трансильвании на новую границу, в город Рени. Танкисты разместились в старых кавалерийских казармах на южной окраине города.
В полдень полковой командир Лупий, отчитав за низкую исполнительность начальника штаба, вяло смотрел, как муха колотится о стекло. За окном запылённые R-2* вползали в ворота, разворачивались, выстраиваясь в ряд. Суб-лейтенант Борзяков спрыгнул на землю и принимал доклады командиров машин. Муха ткнулась в пустоту форточки, выпорхнула. У Лупия зазвенело в ушах от тишины. Он грузно потянулся, зевнул и распорядился позвать Борзякова.
Борзяков полирнул щёткой свои бизоньи сапоги на застёжках, в кабинете полковника щёлкнул каблуком, вытянулся.
– Вы, Борзяков, хороший офицер, – сказал Лупий, – вы русский, родом из Бессарабии, и я понимаю ваши чувства, но скажу вам по большому секрету… Так вот… Не только Бессарабия, но и Одесса! скоро будут румынскими. Не зря мы здесь и усиленно занимаемся боевой учёбой на наших танках. Не отчаивайтесь и служите спокойно.
Ничего себе спокойно… Со своими воевать… Да если бы хоть танк был как танк, – смех же один: не броня – фольга. Трясёт в башне, к дьяволу… На ходу из пушки приловчился бить в щит один Думитреску… А Борзякову нечего и мечтать о такой виртуозности. В школу офицеров резерва он попал только потому, что выучил наизусть таблицу с латинскими буквами, скрыв сильную близорукость.
На занятиях по механике танка мотор и трансмиссия не шли в голову. Борзяков путался. Наконец, доверив силовую передачу плутонеру, он направился в роту и сказался больным.
Солнце тяжело висело в прозрачном небе. Невысокие домишки жались в зелень акаций. Рени нравился Борзякову. Провинциальным уютом он напоминал родные Бендеры. Впрочем, сейчас мысли офицера занимало другое. Борзяков вздрогнул от треска мотоциклетки, остановился, машинально толкнул стеклённую дверь парикмахерской.
«Тем, кто хочет жить в Бессарабии, дают три дня, чтобы выехать из Румынии. Но я в армии, меня это не касается. А если и правда начнётся война?.. Откажешься выполнить приказ – расстрел! Получишь приказ, попрёшь в составе режимента как миленький, и весело превратишься в головешку… Перейти к русским сразу не удастся… Да и на кой чёрт мне это надо!..» – так размышлял офицер, в то время как проворный брюнет намыливал его щёки помазком и высвобождал опасной бритвой розовые дорожки кожи.
Борзяков не чувствовал особенного призвания к военному делу. В русской армии, возможно, он служил бы с бо’льшим подъёмом. А здесь, в Румынии, он отбывал воинскую повинность, без всякой перспективы вернуться в Россию. И вдруг – надежда.
Выстроился план – простой и изящный.
«Завтра последний день, когда ещё можно выехать, но завтра начнётся подготовка к смотру, и солдат не бросишь ни под каким видом…»
– Periculum est in mora…**
– Что?.. господин офицер? – не понял парикмахер.
– Нет… ничего…
Надо сказать, Борзяков умел выкручиваться из самых отчаянных ситуаций. В офицерской школе с ним в одном взводе учился вертлявый маленький Осну. Он подтрунивал над Борзяковым, расспрашивая о жизни в советской России, – будто Борзяков вчера вернулся из отпуска, проведённого в Москве… Борзяков пытался отшучиваться, уязвить в ответ, но только в бессилии сжимал зубы. Однажды Осну, сидя на подоконнике в туалетной комнате, сделал непристойный жест и назвал Борзякова «рус большевик». Все, кто был в уборной, загоготали.
Борзяков бросил в урну окурок папиросы, подошёл к Осну и вышиб его кулаком в открытое окно.
Происшествие довели до сведения руководства школы. Борзякову грозило отчисление и служба солдатом в пехотной дивизии, где бьют в морду и называют скотом. Нарушителя дисциплины вызвал начальник школы: «Вам нужно извиниться перед строем».
Тогда капрал Борзяков, чеканя шаг, вышел из строя и уверенным тоном сказал:
– Я, конечно, извиняюсь, но предупреждаю – в следующий раз будет ещё хуже.
Извинение вышло угрожающим. Но Борзякова не отчислили, а Осну ходил как затравленная собака, пряча глаза.
Выйдя из парикмахерской, офицер столкнулся с командиром своей роты капитаном Кауш. На багровом от зноя лице капитана проступали росинки пота, он непрерывно вытирал их платком. Борзяков козырнул, изобразив утомлённый вид. Кауш не заметил его решительного настроения, а блеск в глазах принял за болезненный:
– Завтра готовимся к смотру, выздоравливай…
По дороге домой Борзяков свернул на улицу Страда Марашешты и посетил магазин pret-a-porter. Здесь он примерил и выбрал лёгкий шевиотовый костюм. Купил к нему галстук и модную шляпу с широким полем.
Сейчас воля Борзякова пружиной сжала всё его существо, делала движения полуосознанными и методичными. В своей квартире он отпустил денщика, съел давно принесённый, остывший обед. Аккуратно уложил гражданское платье в маленький чемодан. Достал из кармана кителя серебряный портсигар.
Борзяков долго рассматривал всадников на крышке фамильного портсигара. Закурил папиросу и в половине шестого вышел из дома.
Без десяти минут шесть у пристани, откуда пароход возил граждан на советский берег Дуная, появился офицер в униформе танковых войск, с чемоданчиком в руке. У толпившихся штатских проверяли документы. Офицер небрежно ответил на приветствие солдата и шагнул за ограждение.
Твёрдой походкой офицер проследовал в уборную, а ровно через пять минут из уборной вышел элегантный молодой человек в костюме. Молодой человек поправил смятую шляпу, закурил, исподлобья оценивая обстановку, и смешался с толпой.
Подданные Румынского королевства, показав представителю сигуранцы отметки о месте рождения, нервозно ожидали посадки. С подбритыми усиками еврейчик семенил вокруг пышной матроны и сыпал скороговоркой. Заплакал ребёнок. Пароход покачивался у причала. Спустили трап. Началась посадка пассажиров с вещами.
Солнце серебрило последними лучами зелёные волны. Пароход по течению наискось резал Дунай. Молодой человек опёрся о поручень на палубе, близоруко всматривался в советский берег. Уголки его губ гнулись в улыбке, ветер трепал волосы и распахнутый ворот сорочки. Молодой человек размахнулся и забросил маленький чемодан в убегавшую волну.

***
В двадцатых числах июня сорок первого года паровоз, подолгу простаивая на полустанках, тянул за Урал состав с врагами народа. Через дырку, выдолбленную в стенке вагона, Борзяков жадно глотал свежий воздух. По встречному пути с рёвом и визгом замельтешило. На фронт нёсся военный эшелон. «С корабля на бал…бал…» – стучало в висках.

* См.: Прим. авт.
** «Periculum est in mora…» – Промедление смерти подобно (лат.).

Глава 3
ВАНЯ

Мне рассказывала эту историю бабушка, Мария Наумовна. Это была исключительной души женщина, казачка, сгорбленная и согнутая набок колхозной жизнью. Когда умер дед, она продала дом в станице и приехала жить к нам в Краснодар. Сильно болела у бабушки спина. Причитала тогда она всегда одно и то же:
– Дура, дура была… Всё хотела лышню палочку заробыть*.
– А для чего, бабушка, эти палочки?
– Так отож… Колы б до чего… В конце года дадуть кусок материи, або мукы, та похвалят перед людьмы. А ты, дура, стоишь – лыбишься. А сейчас вон як скрутыло. А зубы яки булы – проволку грызла…
– А зачем, бабушка?
– Колы б я знала…
Каждый вечер в 21.40 или 35 мы с бабушкой смотрели фильм по первой программе, а иногда показывали и в 19.30 – по второй. У нас было два чёрно-белых телевизора: бабушкин «Весна» и мамин «Горизонт». Бабушкин показывал лучше, хоть и был совсем старенький.
Бабушка заранее изучала программу и все фильмы отмечала фломастером. Особенно мы любили фильмы про войну. Их тогда часто показывали. И для нас с бабушкой это был настоящий праздник. Мы вместе смеялись над глупыми немцами, переживали и радовались за советских солдат. Но больше всего бабушка жалела лошадей. Помните атаку казаков на пулемёты в фильме «Тихий Дон»? Плакала тогда бабушка:
– Люды хоть сами йдуть, а кони, бедные, ничёго нэ понимають. За шо им така смерть?..
У бабушки было четыре брата. Один умер в голодовку тридцать третьего года, а трое не пришли с войны. Младшего звали Ваня. Больше всего бабушка любила его и рассказывала о нём часто.
Ваня рос добрым и весёлым пареньком. Родился он в двадцать пятом году, закончил пять классов школы, на три класса больше, чем бабушка. Нужно было работать, чтобы прокормить большую семью, и чем старше ребёнок в семье, тем меньше он ходил в школу. Ваня был самым образованным.
Отец их – Щербина Наум Фомич – шил и чинил обувь, а какая в станице обувь? – чуни да галоши. Мать, Пелагея Петровна, не разгибалась в колхозе и дома, хоть и всего хозяйства было у неё – корова. Вот корову, Любку, и пас младшенький Ваня, вместе со станичным стадом, и приносил в семью, что люди дадут: когда крупы какой, когда молока кувшин.
Бедно жили на Кубани в довоенные годы. Партия проложила курс на индустриализацию. Страна надрывала жилы на социалистических стройках. А строителям нужен хлеб. И рабочим на заводах. И железнодорожникам… Армия была крепкая у советской власти. Солдату нужен хлеб. И обмундирование. И командирам красным сапоги хромовые и портупеи хрусткие. И танки БТ быстроходные, и самолёты для сталинских соколов. И всё лучшее в мире.
Станичные парни с охотой шли на военную службу. Провожали их с оркестром. А встречали, как героев. После армии можно было как-то ухитриться и паспорт получить, а с паспортом уехать в город и на завод устроиться, где зарплата и паёк. А можно было в армии на сверхсрочную остаться, на казённых харчах. Радовались тогда в семьях призыву, хоть и плакали матери. Жалко ведь сыночков. Ведь оно то финская, то Хасан. И гибли хлопцы. То у Турков горе, то по Советской, у Жижерь.
Но отслужил и Михаил в кавалерии, и Николай в сапёрах. И всё благополучно, никуда не попали на войну, и начальство хвалило, слало Науму Фомичу и Пелагее Петровне благодарственные письма. Читали их всей станицей. Слёзы тогда текли по огрубевшим родительским лицам. Каких сынов вырастили!
Летом сорок второго танки и мотопехота группы армий «А» фельдмаршала Листа, развивая наступление в направлении грозненских месторождений, ворвались на Кубань. Краснодар был сдан. Красная армия с тяжёлыми боями отступала. Через станицу шла измотанная маршами пехота, везли раненых. Бабушка видела, как бежали последние пехотинцы по-над домами, уже под разрывы немецких мин. Потом вошли немцы, загорелые, с засученными рукавами (эти рукава почему-то всем запомнились). Мой дед ушёл в горы в партизанский отряд. Бабушка с пятилетним Андрюшей (моим дядей) пошла жить к родителям.
Двадцать пятый год забрать в армию не успели – рано им ещё было, и эвакуировать не успели – немцы прорвали оборону стремительно и совсем не в том месте, где предполагало советское командование, и куда стянуло резервы. Семнадцатилетний Ваня остался в оккупации. К тому времени получили уже похоронку на Николая, а от Михаила никаких вестей не было.
Об оккупации бабушка рассказывала только, что никого не повесили, что так же гоняли в колхоз, только староста, а не председатель. Стояла в станице немецкая санчасть и румынский обоз. Каждый день из санчасти к Пелагее Петровне приходил немец и требовал: «Один стакан моляка». А два румына, один пожилой уже, другой помоложе, по вечерам приходили к Науму Фомичу, приносили какие-то продукты, пили чай, разговаривали (не известно, на каком языке). Тот, что помоложе, показывал на Андрюшу и говорил, что дома у него такой же сын и совсем маленькая дочка. Однажды румын вошёл во двор и повёл корову Любку к калитке. Выбежала вся семья, и Наум Фомич сказал: «Ты дывы!.. Шо ты робышь?! Чим я буду их кормыть?!» И румын выругался, бросил корову, зашёл в соседний двор, взял там корову и увёл.
Перед тем, как немцы ушли, станицу бомбила наша авиация. Наум Фомич вырыл в огороде три окопа. Прятались в них. В одном сидел Наум Фомич с Пелагеей Петровной (чтоб если умереть, то вместе), в другом – Ваня, а в третьем – бабушка с Андрюшей.
А больше всего бабушке запомнилось немецкое отступление, как вязли и разбрызгивали грязь танки, тянулась пехота в шинелях, со шлемами на поясах, везли раненых в повозках; и особенно запомнились огромные немецкие лошади-битюги.
На ночь у Щербин останавливались офицеры. Пили и играли в карты. А утром офицер подарил бабушке отрез сукна, на пальто Андрюше, и карты тоже они забыли. Долго хранили эту красивую колоду в семье, но заиграли потом. И забыли ещё немцы одеяло, и бабушка зачем-то побежала с этим одеялом их догонять, но немцы посмеялись и одеяло не взяли.
– Скаляться, гогочуть. А чего им весело?..
Когда пришли наши, двадцать пятый год сразу забрали. Свезли их стриженых со всей Кубани в станицу Афипскую. И водили там в кино в подштанниках – чтоб не сбежали. Вписали им в личные дела: «находился на оккупированной территории» – клеймо. А смывать это клеймо требовалось кровью.
Третьего мая сорок третьего года пополненную новобранцами 328-ю стрелковую дивизию вывели из резерва и бросили в бой в районе станицы Крымской. Немцы успели закрепиться на заранее подготовленных позициях. Соединения 56-й армии генерала Гречко взламывали оборону противника. Окрепшая советская авиация господствовала в небе Кубани, а артиллерия не жалела снарядов. Не жалели и людей… Вперёд!.. Над немцами нависла угроза отсечения всего южного крыла фронта. Маячил призрак нового Сталинграда. Укрепления «Голубой линии» как дамба должны были сдержать лавину русской пехоты и танков.
Однорукий Худына, бабушкин сосед, уцелевший на войне, рассказывал ей, что, когда пошли в атаку, сгрудились пацанята эти в кучу и метались то вперёд, то вдоль линии огня. И кричали: «Ма-ма!.. ма-а-а-мо-о-чка!»
И захлебывались «машиненгеверы», и сдавали нервы у пулемётчиков. И ворвались в траншею русские, но не было среди них парней двадцать пятого года рождения.
Ваню в том бою ранило. Ему повезло. Приезжал он на побывку домой после госпиталя. Ездили они с Марусей на подводе в поле. Смеялись и бегали между стогов, как дети. Плакала бабушка, вспоминая эти последние денёчки с Ванечкой, любимым её братиком.
В том же сорок третьем получили от Вани письмо: «Батя, мама и сестра Маруся… я теперь служу при штабе и теперь может останусь живым…»
А через месяц пришла похоронка.

* См.: Прим. авт.

Глава 4
ПРЕДАТЕЛЬ

1

Сначала в комнату вошёл дедушка. Покрутился громко и громко спросил:
– Миша, ты спишь?.. Сева, а ты спишь?..
Дедушка не получил ответа и вышел, а Сева с Мишей лежали недвижно, как заговорщики, но вдруг дружно вскочили на диванах и рассмеялись – какой сон тут может быть!
Уже слышалось в позвякиваниях посуды бабушкино из кухни:
– Сева, Миша-маленький, подъём, господа офицеры!
«Господа офицеры» встали и направились умываться в ванную. Зарядку бабушка отменила, и разбудили их поздно. Сейчас до завтрака можно ещё успеть выбежать в сад, там уклониться от дедушкиных заданий и проверить позиции.
«Господа офицеры» – бабушкина новая ирония после фильма «Адъютант его превосходительства», а вообще бабушка любит говорить, что лакеев отменили в семнадцатом году, что Ленин ненавидел буржуазию и что дедушка умён как Дом Советов. Имея ввиду, что он, наоборот, бывает и не умён. Ещё бабушка часто использует выражения «всюду-везде» и «жуть!», а июнь с июлем произносит «юнь – юль». Миша-маленький над этим подтрунивает. Он умеет смешно передавать чужие интонации.
– Миша, дети! Сколько можно ждать?!.. – это уже бабушка зовёт к завтраку.
Дети с радостью бросают сапки в малиннике (не удалось избежать дедушкиного задания), бегут в дом и вот уже сидят за столом у большой сковороды с картошкой. Руки их помыты и проверены.
А дедушку (Мишу-большого) ещё долго нужно выкрикивать. По пути он поправит покосившуюся тычку, подвяжет недосмотренную гроздь винограда, зайдёт в сарай, ещё чего-то там поднимет на место или перенесёт, а потом уже дойдёт до стола: – Что, готово уже, Лидочка?
– Иди к чёрту и диаволу! Куда! Руки мыть!..
Дети смеются. Сейчас дедушка смешной. Будто бы он, как и они, – «дети», провинился, застукан бабушкой и тоже усажен за стол. Моет руки сейчас. А мыть их бесполезно. Руки у дедушки огромные, коричневого цвета, все в чёрных, забитых землёй трещинках.
– Так, ну какой сегодня план? – начинает дедушка, не успев наложить себе картошки.
– Куда ты лезешь с руками! Не шкреби это!.. Сколько говорить… Дай поесть детям со своими планами…
Но бабушка сегодня не злая и сама любит планы, она составляла планы, когда работала до пенсии плановиком.
Эх!.. Планы, планы… Сегодня сапать целый день придётся – вот и все планы. Решающее сражение будет, когда дедушка днём пойдёт спать. И Мише не интересно про планы:
– Дедушка, а на орловском рысаке можно верхом ездить?
– Можно. Но зачем верхом? когда можно запрячь хорошую рессорную бричку.
– А если война?.. Вот когда…
– В Гражданскую всех рысаков и выбили так… Конечно, можно под седло. Это уникальная лошадь…
Мише не интересно про уникальность орловского рысака, он про это всё уже знает – это любимая дедушкина порода. Ему интересно про Гражданскую:
– А кто выбил? Белые или красные?
– Да какая разница… Кто первый на конезавод войдёт, того и лошади… Красные, конечно, у помещиков всё реквизировали. Кто тогда будет разбираться, племенная она или… сабли в золотых ножнах, какого-нибудь Богдана Хмельницкого, из музея – всё в ход шло…
– Да, тебе сабли! Это ж надо было додуматься! серебряной ложкой ядохимикаты мешать, что она вся разъелась. Ты не мог другую взять? – вмешивается бабушка, она уже съела картошку и наливает чай, вчерашний и жидкий… цвета… ну, чуть жёлтенького – светлее, чем газировка. – Ухватил первую попавшую. Ни о чём не думаешь!
– Я взял, думаю, – старая какая-то.
– Дом Советов!
– Ну, ладно… Ты, Миша, чем будешь заниматься?..
И начинается постановка задач. Как в колхозе работникам.
Дедушка и бабушка вместе работали в колхозе. Дедушка заведующим свинофермой, а бабушка была у него начальником – главным зоотехником района. Но она, как говорит дедушка, ничего не делала, а только писала бумажки. Это тогда она составляла планы и спускала их дедушке, и он к ним привык, и теперь сам всё планирует у себя в огороде.

2

Сапать* можно разными способами. Дедушка сапает вперёд и всё следом затаптывает. Мише не нравится затаптывать свою работу – хоть дедушка и говорит, что это большой роли не играет, а в земле всё равно происходит циркуляция, – но некрасиво.
Бабушка, мама, тётя Таня (мама Севы) и все вообще женщины сапают назад – по рядку отступая. По-бабьи – называет этот метод дедушка. Так неудобно. Миша придумал свой метод. Он сапает, как дедушка, вперёд, но небольшими участками (пока можно не затаптывать взрыхленное), переступает, и снова участок вперед, а под собой аккуратненько взрыхливает землю. Так интересней и вообще быстро получается.
Можно ещё халтурить, – так они копают в школе, чтоб быстрее и отвязались – сапать реже, а вырытую землю отбрасывать на невзрыхленную. Но так Миша не любит. Да и дедушку не проведёшь – он же не Жанна Савельевна. А Сева сапает по-бабьи – пятится назад.
Уже жарко, и пот льётся под футболками, но ребята не замечают этого. Если б взрослые постоянно не твердили, что жара, что нужно днём уходить в дом и что можно получить солнечный удар, то Миша и не знал бы, что жарко.
Сева бьёт ряд с другой стороны, через дорожку. Его не видно за шпалерами винограда, а только слышен стук его сапки.
Миша далеко уже вырвался вперед. Молотит сапкой – главное, корни винограда не повредить. Это прополка обычная. Взрыхливается земля, и уничтожается бурьян – лобода, щир и другая трава менее интересная.
Лобода и щир вырастают в красивые кусты. Если их вовремя не вырвать, они могут вымахать в Мишин рост – в Севин точно. Возле милиции, в центре, даже есть клумба с лободой – дедушка говорит, что это от безобразия и оттого, что милиция сильно загружена поиском преступников. Мама говорит, что лобода – это неправильно, а правильно – лебеда. Но ничего это не неправильно, а просто по-украински.
Стал Миша, огляделся. За сеткой в соседнем огороде Петрович тоже что-то возится себе. У него виноград – «Лидия». Пакость – мелкий и невкусный, на вино. «Муторное это дело, виноград», – говорит… Это он маме говорил как-то, а сам Миша с соседями не общается – хмурые они все какие-то, не приветливые, и Миша их стесняется.
Петрович, как всегда, в тельняшке расхаживает, поднял таз и поплёлся к себе в дом. Всё – поработал на сегодня! Смешной этот Петрович.
Пока Миша добирался до конца ряда, солнце набирало жар и ползло в небе. Теперь солнце висит над его спиной, немного сбоку, и Миша выбивает в земле свою расплывчатую тень, – как раз под правую руку она – удобно. Но за тенью не угонишься – двигаешься же сам, не стоишь на месте. Сейчас ещё нет двенадцати – его дедушка научил определять время по солнцу. Дедушка – самый умный и добрый человек!
Когда дедушка завёл одного Лахно (и фамилия противная – как Махно) в сад и всё ему показал (он всем всё показывает) – где какой виноград самый у него лучший посажен, а тот ночью залез и всё самое лучшее выкопал. А потом приходит – как ни в чём не бывало.
Дедушка всё равно его пустил и снова всё рассказывал и показывал. Бабушка говорит: «Зачем ты принимаешь этого подлеца!?» А дедушка говорит: «Да почему подлеца? Человек просто не подумал». И правильно, Миша сам знает, что, если хорошо подумать, никогда не захочется украсть.
– Эй! Сева! Как ты там? Устал?
– Неет. Просто отдыхаю.
– Сейчас я свой ряд закончу и к тебе приду на помощь.
Миша остановился, размазал по лицу пот, сорвал бобку винограда. Зелёный ещё, кислятина – «Кардинал». И опрысканный. Выплюнул. Надоело уже сапать до чёртиков! Но немного уже осталось. Потом дедушка другой план придумает. И чего это бабушка на обед не кричит?.. Рано ещё… Вдруг что-то налетело, взвилось у ног, навалилось на грудь мохнатое, дышит. Полкан!
Пёс отцепился от цепи, проскакал по грядке с синенькими и перцами (скандал будет!) и в три прыжка налетел на Мишу. И теперь они обнимаются, и Миша его гладит.
– Ну, ну… Не прыгай!
Но Полкан всё равно прыгает от радости и топчет всё вокруг и Мишину работу.
Это большой пёс – почти как овчарка, только уши у него висят и он бурый. Умный и злой, но своих никогда не трогает и больше всего любит Мишу. Севу, вообще-то, он цапнул раз за палец. Но Сева просто его сам боится. А с ним построже нужно. Это же собака!
Миша ухватил Полкана за ошейник и повёл привязывать. По пути заглянул в нутрииную клетку, – попрятались нутрии, спят, что ли?.. Одна Ночка, вечно голодная, грызёт палку, – они её в своё общество не принимают – тоже у них всё, как у людей.
– Гав!
– Вечером будешь, Полкан, гулять, разгавкался тут!
– Гав, гав.
– Будто ты сам не знаешь?.. Не дай бог ещё бабушка перцы увидит твои. Ух, и влетит тебе!
Понятливый пёс поджал уши и легко согласился на пристёгивание к цепи. Миша сразу отскочил от него, а Полкан бросился на всю длину цепи, проверяя её прочность, – раз, другой, зевнул и улёгся в холодок.
Дедушка идёт мимо с ведром гравия – сажает за малиной новый куст винограда.
– Что, сорвался, Миша?
– Ага. И перцы потоптал.
– Ты, Миша, возьми сейчас и аккуратно там сапкой скрой следы преступления, а то будет всем нам на орехи.
– Сейчас. А вы что делаете?
– Сажаю «Надежду». Вы уже кончили там с Севой?
– Нет ещё.
– Дедушка, в сад ещё одну собаку надо, чтоб виноград не воровали…
– Миша, дети! Обед!..
Радостный Миша, позабыв об устранении следов собачьего преступления, взбежал по ступенькам в дом, а дедушка прибавил шаг, чтоб побыстрей отнести ведро, и ничего не ответил Мише про ещё одну собаку.

3

Эскадрилья «Де Хэвилендов» сметена ударом фугасных бомб. На пригорке разворочены и отброшены орудия зенитной батареи. Уцелевшие зенитчики, пригибаясь, бегут ко второй линии окопов. Кусок обшивки, вырванный из фюзеляжа, кружится в воздухе и падает на распаханную воронками взлётно-посадочную полосу.
На смену бомбардировщикам приходит тяжёлая артиллерия – обе линии окопов превращаются в мелкие бугорки. Прямым попаданием разбит блиндаж, и пехотная рота порвана в клочья. Уничтожена батарея мортир, снаряды ложатся возле НП, попадают в медпункт и разносят повозку с доктором-китайцем.
Грохот канонады стих внезапно, и мёртвая тишина застыла над дымящимися воронками. На позициях нет ничего живого, и только два танкиста из врытого по башню танка катаются по земле, сбивая пламя на загоревшихся комбинезонах.
Но вот в разрушенных окопах зашевелилось, задвигалось, места убитых и раненых занимают пехотинцы, укрывавшиеся в блиндажах, на флангах устанавливают два станковых пулемёта. Разобравшиеся по ячейкам стрелки выставляют дальность на прицелах винтовок, выкладывают на берму бутылки с горючей смесью.
Спадает завеса пыли и дыма, а за ней уже слышен гул моторов и топот копыт. На ожившие окопы за шестью танками Второй танковой бригады прорыва идёт Первый гвардейский казачий полк. Три его сотни (гнедая, караковая и рыжая) рысью несутся вперёд плотной единой массой.
В горлышке фольварка конница не может развернуться в лаву. Два станковых пулемёта тут же отсекают её от танков. Под пятью вырвавшимися вперёд всадниками падают лошади, два всадника вылетают из сёдел. Лошадь под бравым сотником встала на дыбы, и сотник еле удерживается в седле.
Казаки спешились, залегли, закрывшись уложенными на землю лошадьми, открыли огонь из карабинов и льюисов; а два тяжёлых танка при поддержке четырёх лёгких ползут вперёд. Стрельбой с остановок танки пытаются уничтожить две конные артупряжки, подлетевшие из тыла. Орудия разворачиваются под разрывы снарядов, ведут меткий огонь. Два тяжёлых танка вспыхивают одновременно, но сметены и расчёты храбрых артиллеристов.
Лёгкие танки напоролись на мины. В тяжёлом танке сдетонировали боеприпасы. Страшный взрыв рванул в клочья его корпус, взлетела башня, повертелась в небе и рухнула в окоп, задавив сапёра-резервиста. Единственный лёгкий танк, обогнув подбитые машины, пробрался через минное поле, ворвался на насыпь и стал утюжить гусеницами траншею.
А за дымом, тянувшимся от пяти подбитых танков, за залёгшей с лошадьми казачьей кавалерией, уже надвигались пехотные цепи. В первой волне шли штрафники; за ними, плотными рядами трёх рот, гренадеры Второго ударного батальона.
Прорвавшийся танк раздавил станковый пулемёт, выбил расчёт второго пулемёта. Сопротивление сломлено, потрескивают только редкие винтовочные выстрелы. Падает, оседая, штрафник в лётном шлемофоне, утыкается в землю второй, с винчестером.
Гренадеры, стиснув зубы, прибавляют шаг, их офицеры бросают окурки папирос. Никакого «ура» – гренадеры идут молча, как каппелевцы. Впереди их спокойно, как на кроссе, бегут штрафники.
Рядовой Пружинер, из третьей роты Метисского батальона, был оставлен наблюдателем в окопе. Он чудом уцелел в авианалёте, а с началом артподготовки укрылся в блиндаже на фланговой позиции. Когда в его ячейке поставили пулемёт, Пружинер переместился левее и бил из винтовки в кавалеристов, расстреляв восемь обойм.
Он хорошо видел, как от его выстрела вылетел из седла один казак, и потом уткнулись два, залёгшие за лошадьми. Это Пружинер двумя выстрелами выбил из цепи лётчика-штрафника и другого штрафника в хаки.
Когда на насыпь ворвался танк, поливая окопы сумасшедшим огнём курсового пулемёта, Пружинер нырнул в окоп и ходами сообщения переместился во вторую линию. Там в ячейке танк длинной очередью вжал его в дно окопа. Пружинер упал на убитого стрелка из роты диверсантов. У откинутой руки диверсанта лежала бутылка с горючей смесью. Бутылка скатилась с бермы окопа, но не разбилась. В окопе валялся и вдавленный в землю коробок охотничьих спичек.
Пружинер не видел, как танк выехал на вторую траншею, как провернулся, раздавив в окопе стрелка, а потом развернулся в сторону вылезшего из земли огнемётного расчёта. Как от пули, пробившей шланг, вспыхнули двумя факелами огнемётчики. Не видел Пружинер, как в первой линии отстреливался от наседавших штрафников славный командир третьей роты капитан Квант.
Когда Пружинер решился выглянуть из окопа, перед ним всё так же был этот проклятый лёгкий танк. Но танк стоял на месте и бил из пушки куда-то далеко через голову Пружинера, а Пружинер как раз оказался в мёртвой зоне.
Пружинер дрожащими руками поджёг паклевый фитиль, высунулся из окопа и бросил бутылку на броню под башню. Тут же Пружинера тупо ударило в грудь, в голове его помутилось, блеснул острый свет и погас вместе с сознанием.
В окопах первой линии орудовали штрафники. Потеряв полсостава своей роты, теперь они безжалостно добивали раненых. Гренадеры Второго ударного батальона по ходам сообщения занимали вторую траншею, устанавливали пулемёты и бросали линию связи.
Но не нужны были пулемёты и связь. Некому было вышибать гренадер лихой контратакой. Не было больше Метисского батальона и батальона крепостной пехоты. Не было роты отборных диверсантов – последнего резерва Империи. Использованные как обычная пехота, в рваных коричневых камуфляжах, диверсанты лежали во всевозможных позах на дне окопов и размётанные на бруствере.
Нет больше артиллерии: тяжёлой, противотанковой и конной. Нет авиации и инженерно-сапёрной роты. Нет медицинского взвода и батареи зенитчиков.
За ворота осаждённого города отошёл лишь Бессмертный эскадрон жёлтых улан. Командир его благоразумный граф Д’Орнамент не решился атаковать пехоту на сильной фронтальной позиции.

4

Бой закончился, и ребята, не сговариваясь, сказали: «Уф!»
Сева светится радостью, хотя это его вся армия, которую он рисовал, склеивал из спичечных коробков, раскрашивал и вырезал (три почти недели!), превратилась в обрывки картона. Так, что от неё осталось пятнадцать раненых, всё равно попавших в плен к Мише. Хорошо ещё удалось увести кавалерию!
Отважный рядовой Пружинер оказался тяжело раненым (это показал игральный кубик, выпав четвёркой), был обменян на пленного моянского пехотинца, тут же на лавочке у входа в сад награждён орденом Золотого руна третьей степени и произведён в капралы. Ребята собрали уцелевших солдатиков в обувную коробку и побежали в дом.
Дедушка уже давно за работой, он их уже потерял. Когда Севин уланский эскадрон удирал с поля боя и выстрелом из танка разнесло одного улана вместе с лошадью, дедушка кричал: «Миша, вы где?» А дети кричали ему: «Сейчас».
Дома бабушка фарширует перцы на ужин. Бросив на диван солдатиков, напившись вкусного компота, ответив на все бабушкины вопросы (о том, чем занимается дедушка), ребята побежали выполнять утренний план.
Такой бой грандиозный они закатили!.. Жалко, что места мало. У дедушки в огороде и в саду абсолютно всё занято. Если он сам куда и не успеет посадить дополнительный куст винограда, бабушка на этом месте посадит какую-нибудь капусту, или посеет петрушку. Только этот «фольварк» под забором и свободен.
Это из фильма «Хождение по мукам» слово «фольварк», а так никакой это, конечно, не фольварк, потому что фольварк – это плацдарм за рекой**.
Окрылённый победой, Миша быстро дополол свой ряд, помог отставшему Севе, и ребята присоединились к дедушке. Теперь они участвуют в посадке двух новых кустов винограда – номерного и «Плевена».
Дедушка в новой клетчатой рубашке (бабушка не досмотрела, и он надел «парадную») выкорчёвывает корни старого «Нимранга».
Этот «Нимранг» был ничего себе, вполне приличным виноградом, и самое главное – нормально плодоносил. Но дедушка забраковал его за недостаточную сахаристость и сейчас заменял новейшим сортом, у которого и названия ещё не было, а был только номер. По описаниям, это чрезвычайно хороший сорт, но что из него ещё вырастет через три года, никому не известно. Однако, сажать его, кроме как на место «Нимранга», некуда, а сажать надо.
Дедушка орудует киркой и ломом – старый нимранговый корень крепко забрался под бетон в основании шпалерного столбика. У дедушки очень сильные руки, с круглыми бицепсами и все в жилах. Он этими руками на войне задушил немца. Но про войну дедушка рассказывать не любит. Что, говорит, рассказывать, не дай бог вам такое.
– Ты, Миша, возьми, принеси ещё гравия. Полное ведро только не набирай, а половину. А ты, Сева, собери эти корни и отнеси к кабану на навоз.
– Дедушка, а это белый будет виноград или синий?
– Чёрный. Синего не бывает.
– Но он же синий? Тёмно-синий…
Дедушка занят, весь кряхтит, и Миша, не дождавшись ответа, стал выбирать ведро из валявшихся. Сева собирает корни, но увлёкся рассматриванием муравьёв из разрушенного муравейника. Муравьи были мясистые и жёлтые, потому что поселились в песчаном грунте.
– Миша, нужно на них потом расплавленной пластмассой устроить авианалёт.
– Ага.
– Какой налёт?.. Ну что там, Сева?..
Сева подорвался, понёс собранные корни на навозную кучу, вслед за ним Миша с более или менее не дырявым ведром пошёл за гравием.
Вообще, дедушка не строгий, а только требовательный и трудолюбивый. И поговорить с ним мало удаётся. Столько он всего знает, столько вопросов интересных ему можно задать, а он всё занят, и ничего ему, кроме своего винограда, не надо. Только разговоришься с ним, он: «Ну, ладно», – и идёт уже куда-то что-нибудь делать, и всех озадачит вокруг.
Сегодня Миша решил за дедушку основательно взяться и наконец расспросить его про войну. Но сначала, решил Миша, нужно задать ему какой-нибудь отвлекающий вопрос, попроще.
У клетки с кабаном Васькой ребята задержались, весело вместе с Васькой похрюкали, ткнули его в нос черенком вил (это Сева любит). Васька взвизгнул и стал ругаться на поросячьем языке. Пришлось срочно нарвать для Васьки бурячных листьев, чтоб он не обижался.
Всё вокруг в зелени. Беседка во дворе заплетена виноградом. Кроме винограда, у дома клумбы с остроконечными можжевельниками, перед домом розы (красные, белые и кремовые) и тоже виноград. Куча гравия – за воротами. Миша набрал почти две трети ведра и еле его дотащил.
– Уф!
– Так. Зачем так много берешь?.. Сыпь сюда потихоньку. Всё-всё сыпь.
– Дедушка, а правда, что бабушка еврейка?
– Наполовину. У неё только отец был еврей, а это у них не считается.
– Почему не считается?
– У евреев национальность считается по матери, а не по отцу.
– А-а… А вы только по отцу казак?
– Только по отцу, мать была русская… Вера Сергеевна Кудинова, урождённая Борзякова, твоя прабабушка.
– А разве казаки не русские?
– Сейчас уже русские.
Никак у Миши не получается подвести дедушку к войне, а наоборот, они начнут сейчас с ним спорить о происхождении казаков, от беглых крестьян они (как в учебнике истории) или от печенегов (как дедушка сам придумал); про бабушкину национальность Миша тоже давно всё знает, только притворяется.
– Дедушка, а вы в каких войсках воевали?..
– Он во власовских войсках воевал.
Миша вздрогнул, поднял голову. За забором, в тельняшке и с тазом в руке, стоял пьяный Петрович.

5

Все впечатления дня перемешались в Мишиной голове, так, что нельзя было сложить образы и мысли во что-то цельное. Можно было плакать и бесконечно повторять одно только слово: «предатель… предатель… предатель…»
Трудно было сказать, вкладывал ли Миша в это слово какое-либо значение, просто ему было обидно, так обидно, как никогда ещё в жизни.
Миша не пошёл в дом, когда бабушка кричала: «Миша, дети…», и потом несколько раз: «Миша-маленький…» Злой на всех и на весь мир, он не отозвался даже, когда его искал Сева.
Постепенно мысли в его голове перестали мельтешить и смешиваться.
Миша вспомнил, как они с папой ездили на рыбалку на мотороллере, сколько они там и какой тогда поймали рыбы. Он вспомнил про рыбалку потому, что ему обязательно нужно было вспомнить что-то хорошее. Но вот папа же говорил, что дедушка на войне убил немца?..
Миша вспомнил, как отмалчивалась и прятала глаза бабушка, когда он пытался выведать у неё про дедушкину войну… И военных наград у него нет… Только медаль «За трудовую доблесть» – а такого не может быть!
Обязательно всех награждали, хотя бы «За победу над Германией». У Мишиного второго деда Феди была медаль «За победу над Германией» (она и сейчас у них хранится), хотя его только на фронт везли, по дороге разбомбили, а когда он лежал в госпитале, война закончилась.
Как это он раньше не мог догадаться!.. И бабушка врала, говорила, что награды (какие-то медали) у него пропали в госпитале, а восстанавливать их очень долго. «Ты его, Миша, не расспрашивай про это, он очень сильно всегда переживает…» Теперь всё понятно, почему он переживает!
Всё-всё теперь понятно! Почему он говорил, что стахановское движение – это была показуха для галочки, а субботники для того, чтобы люди бесплатно работали. А бабушка ему тогда говорила: «Не морочь детям голову глупостями!»
Может, он поэтому говорил, что казака можно расказачить, а он всё равно останется казаком?.. Может, он просто за своего отца мстил?.. Ведь он же не трус?..
И почему он говорил, что коммунизма никогда не будет и что это фантазия! Никакая это не фантазия! Потому что это просто и нет ничего фантастического.
Все заходят в магазин и берут всё, что им нужно. Без всяких денег и очередей. Вот Мише мама покупала зимнюю куртку, и долго она её искала, и даже хотела заказывать тетё Рите в Москву, а потом купила. А так бы пошла и взяла просто в магазине, и любой размер на выбор, а не только – большие.
И будто бы все тогда будут брать по три или по десять курток. А зачем одному человеку десять курток?.. И продуктов можно взять только – сколько можно съесть… Ну, раз ты объешься пирожными, ну, второй… а потом же надоест!.. И будет каждый брать только по два пирожных – трубочку и заварное.
Коммунизм – очень даже хороший строй. Нужно просто, чтобы никто не жадничал, не врал и не воровал.
Миша поймал себя на том, что по привычке хорошо подумал о дедушке, вспомнив, как он по-доброму обошёлся с Лахно, и что тот после этого ничего больше и не украл… Миша понял, что запутался, что ничего ему совсем непонятно, а просто пусто и больно на душе.
И главное, что он ничего ему не ответил! Продолжал себе работать, будто бы ничего не услышал, а Мишу услал ещё за гравием. А этот стоял и ухмылялся с тазом… И за это ещё больше обидно!
Уже смеркалось, когда Миша вышел из своего укрытия в кустах смородины и крыжовника.
Дедушка сидел на лавочке у входа в сад. Миша тихонько обошёл сливы и черешни и через «фольварк», осторожно ступая по не убранному от убитых солдатиков полю боя, подобрался к нему поближе.
Дедушка плакал. Боясь пошевелиться, Миша сидел над полем боя за его спиной. В ерике за забором подняли квач лягушки, стрекотали сверчки. На улице хозяйки палили мусор, и в сад проникал дым, смешиваясь с запахом стоялой воды и навоза. Быстро наступала ночь, но сидевший на скамейке человек ничего этого не замечал.
Над тем, что осталось от окопов погибшего батальона, с хрустальной чёткостью стоял солнечный день. И стелился дым от сожжённых фаустпатронами танков. И за дымом два Т-34 медленно отползали к насыпи, пропуская вперёд автоматчиков.
Младший урядник Кудинов сменил позицию и вогнал ленту в MG.

* См.: Прим. авт.
** Ошибочно, на основе эпизода из фильма (А. Толстой: «…Обстрел начался с двух мест, – били направо – по мосту, и налево – по переправе, которая вела к фольварку, недавно занятому на той стороне реки ротой Усольского полка…»); фольварк (в Польше folwark от нем. vorwerk) – хутор, усадьба, помещичье хозяйство.

Глава 5
ДВА КАПИТАНА

Дедушка Кости Жигуленко во время войны сражался с бандеровцами во внутренних войсках, а потом служил в милиции; он был орденоносцем. Костя очень гордился этим семейным героем и брал с него пример. К сожалению, он брал пример только с героической биографии, потому что сам дедушка умер, когда Косте был один год, и Костя не мог хорошо его помнить. Про дедушку ему рассказывал папа – учитель физкультуры из нашей школы, который горячо хранил память о своём отце и его награды.
Мы с Костей по воскресеньям смотрели программу «Служу Советскому Союзу», а каждый четверг ходили в школу «Юный ракетчик», впервые открытую при ракетном училище. Мы рубили по плацу строевым, надевали противогазы, корячились на полосе препятствий и сдавали устные зачёты. Курсанты смеялись над нами и говорили: «Пацаны! идите лучше по домам. Здесь – тюрьма». Но мы им не верили. Белый корпус училища совсем не напоминал тюрьму, а курсанты были откормленные и весёлые. Главное, что нам обещали поступление в любое военное училище страны вне конкурса. Мы старались и думали, что курсанты шутят.
В любое военное училище страны потом не приняли не только меня, но и мои документы. А Костя два раза поступал в наше ракетное. Первый раз он не сдал математику, а во второй раз поступил.
В ракетном училище Костю одели в устаревшее галифе, дали в руки осколок стекла и поручили долго скрести паркет в Ленинской комнате. И это его почему-то расстроило; он написал рапорт.
Его уговаривали не бросать обучение родители. Костин папа-физкультурник, исчерпав аргументы о необходимости в жизни высшего образования, напирал на светлый образ вышеупомянутого дедушки. Но на Костю не подействовал дедушка – он проявлял твёрдость. Тогда встревоженные родители пошли к генералу. И Костю вызвал генерал Белоносов, начальник училища.
Белоносов был похож на портрет маршала Язова, под которым он сидел. Он шамкал и громко кричал, не поднимаясь с кресла: «Ты в своём уме?! Ты знаешь?! что через два месяца ты попадёшь в Красную армию?! Ты понимаешь?!.. В Кра-сную армию!» Костины родители вздрагивали за дверью кабинета. А Костя стоял на красной ковровой дорожке и мужественно смотрел в бессмысленное лицо генерала. Костя потом удивлялся и даже немножко запутался: собственно ведь в армию он и хотел попасть (причём в Советскую, а не в армию Зимбабве), и в училище тоже шёл, чтобы служить в армии.
Как и предупреждал дальновидный генерал, через два месяца Костю призвали в армию солдатом. В военкомате он попросился во внутренние войска, храня в своём пламенном сердце славный образ дедушки – борца с бандеровцами. Одновременно Костя надеялся попасть на войну в Нагорный Карабах. Военкомат охотно пошёл ему навстречу и направил Костю в Сыктывкар.
В Сыктывкаре было очень холодно, даже в казарме. Окнами казарма с одной стороны выходила на лагерь с колючей проволокой и вышку с автоматчиком. Автоматчик отставил автомат и обхватил руками голову с раскосыми глазами в ушанке. С другой стороны вид был не менее жутким: оттуда в казарму заглядывали солдаты и кричали: «Духи! Вэшайтес!»
Сначала Костя и в самом деле хотел повеситься, но он случайно задержал двух дезертиров из Молдавии и поехал в отпуск, подумывая самому стать дезертиром. Потом Костю направили в школу младших командиров в Ленинград по причине знания русского языка.
Когда Костя, следуя на дембель, вышел на вокзале из поезда, на его пушистой шинели были погоны с лычками старшего сержанта ВВ под лаком, а под шинелью находился значок «За отличие в службе во внутренних войсках МВД СССР».
К тому времени в стране происходили разные непонятные и удивительные явления. Костя лежал на диване, не испытывая интереса к какому-то определённому виду деятельности, когда ему, как бывшему отличнику МВД, пришло приглашение из милиции. И Костя встал с дивана. Он подумал: «А почему нет?» Тем более что славный образ милиционера-дедушки не до конца стёрся в его сердце после конвоя: так крепко он там запечатлелся.
Вместе с милицией Костя ездил в Чечню в девяносто пятом году. Там, правда, с ним особенно героического ничего не случилось, но один раз его чуть не убило. Стрелял «Град». А наши артиллеристы не очень метко умеют стрелять из этой установки, и Костю контузило реактивным снарядом.
За Чечню Костя получил звание «прапорщик», а к тридцати шести годам дослужился до капитана. В позапрошлом году в День милиции блестящий генерал Колчерук, сделавший имя на оперативной работе, пожал Косте руку и лично вручил медаль за десять лет безупречной службы.
Не так давно Костя ушёл в очередной отпуск и решил разобрать бумажки в семейном архиве. Это у них такая дамская сумочка шестидесятых годов, набитая всевозможными пожелтевшими справками и письмами. Костя полез в сумочку на предмет «половину повыбрасывать». Ну и вообще, он полез из любопытства.
Костя не любит пить водку, он в некотором роде спортсмен. Но в этот раз он три дня пил водку; а по утрам пил пиво. Хорошо, что ему не нужно было идти на работу. Он захотел выбросить дамскую сумочку всю, а не половину. «Ну, папа!.. Ну, спасибо!.. Ну, физкультурник!..» – можно было услышать в его пьяных словах.
Оказалось, что Костин выдающийся дедушка-милиционер в войну на самом деле был рядовым надзирателем и этапировал заключённых по Оби. А бандеровцы дедушку обстреляли один раз из леса на Украине, когда он туда поехал после войны. Он прослужил тридцать лет и смог дослужиться до капитана. Орден «Отечественной войны» ему вручили в шестьдесят пятом году к Дню победы.
Хотя Костя и перешёл в милицию на транспорте, больше продвижений по службе у него не предвидится – не позволяет должность и отсутствие высшего образования. Поэтому Костя говорит: «Капитан – это мой семейный крест! Это, – он даже говорит, – карма такая, за страдания невинно осуждённых узников по 58-й статье». Особенно, конечно, на Костю этапы заключённых произвели впечатление. Его поразило сходство собственной биографии с биографией пресловутого дедушки, которую он не всю знал.
А до пенсии Косте ещё три года. Когда я в этом году был у него дома на дне рождения, он сокрушался о пенсии: «Это мышеловка для таких идиотов как я! Это значит – двадцать лет живи как собака, а потом мы тебе будем выдавать немножко денег. Спасибо!.. Вся жизнь коту под хвост!..»
Костина жена Наташа успокаивала его. Так прижала к себе, и гладила по голове. А он чуть не плачет за столом.

Глава 6
СЕРЁЖКИ

Просчёт

Директриса бралась за крашеную голову и курила импортные сигареты.
Это был просчёт. Она сгустила краски, вместо того чтобы их разбавить. Попалась как девочка… Но сколько нервов вымотал этот моральный урод! Один, как полшколы в колонии для несовершеннолетних… А нервы не восстанавливаются… И потом… Она ведь была уверена, что, когда Сенчина не возьмут в ПТУ, он с радостью пойдёт на все четыре стороны и очень скоро окажется в тюрьме, которая по нему плачет.
Но Сенчин, в тёмно-синем костюме и чёрном галстуке на резинке, стоял в её кабинете с заявлением, написанным мамой-пенсионеркой. И она не имела права его не принять в девятый класс!
Она готова была написать ему отличную характеристику! Взять его за руку и лично отвезти в престижное ПТУ № 28, где готовили автослесарей, и где у неё был знакомый директор.
Но Сенчин был непреклонен. Он преобразился вдруг. Ты посмотри на него!.. Он же издевается!.. Спокойный какой… Будто не его судьба здесь сейчас решается в её кабинете, а самый ничтожный обычный вопрос!.. Он нагло заявляет, что намерен после школы поступать в Литературный институт имени Максима Горького! И не хочет терять один год в ПТУ, несмотря на то, что очень любит ремонтировать автомобили… Хам!
И тут до неё доходит… Он сделал её!.. Обвёл вокруг пальца, как десятиклассницу. Её! С тридцатилетним стажем работы! И сделать ничего нельзя. И Сенчина зачисляют в девятый-бэ класс.
Преподаватели пьют валерьянку в учительской.

Объяснительная

В старших классах Сенчин не срывал уроки. Сидел на последней парте и рисовал рыцарей.
Ну и пусть себе рисует. И слава богу! Лишь бы рот не открывал!
Преподаватели вздохнули с облегчением и сплюнули по три раза, чтоб не сглазить. Они решили ни о чём не спрашивать Сенчина. Упаси бог вызвать к доске! А тихонечко выводили ему тройки по итогам четверти.
Литературу вместо строгой Лидии Михайловны у нас стала вести добрая пожилая Елена Сергеевна. Она интересно рассказывала нам о героях романа «Война и мир», а оригинальное сочинение Сенчина про любовь Наташи Ростовой и поручика Ржевского спрятала от греха подальше.
Поэтому Сенчин как будущий литератор смог проявить себя только в жанре объяснительной записки. Здесь он развернулся и показал способности к крупным жанровым формам.
Директриссе средней школы № 18
Костиковой Ирине Николаевне
от ученика 9 Б класса
Романа Сенчина

Объяснительная

17 сентября 1987 года в 10 часов 05 минут мы с Военруком Шацким вышли из главного входа средней школы № 18 и пришли на остановку имени Космонавта Гагарина ровно в 10 часов 16 минут, чтобы успеть.
Всё время приезжали троллейбусы с разными номерами. В 10 часов 17 минут приехал троллейбус синего цвета с номером 2. Военрук Шацкий быстро запрыгнул в него и уехал. Мы тоже хотели запрыгнуть, но не смогли поместиться.
В 10 часов 24 минуты приехал троллейбус красного цвета с номером 3, но мы в нём не поехали, потому что хотели поехать в троллейбусе синего цвета с номером 2, как Военрук Шацкий.
В 10 часов 29 минут приехал троллейбус синего цвета с номером 6, но мы в нём не поехали, потому что хотели поехать в троллейбусе синего цвета, но с номером 2.
В 10 часов 38 минут приехал троллейбус красного цвета с номером 2. Я сказал: «Ребята, может быть нам всё же стоит поехать в этом троллейбусе, так как я видел, что в точно таком же троллейбусе, но синего цвета поехал Военрук Шацкий?» Ребята сказали: «Правильно ты говоришь, Роман, мы все хорошо видели, что Военрук Шацкий поехал в точно таком же троллейбусе, а цвет для нас не играет такой уж большой роли».
Тогда мы, не медля ни секунды, чтобы успеть, зашли в троллейбус и стали ехать, но пассажиры стали громко материться. Я сказал пассажирам: «Как вам не стыдно громко материться?» А они продолжали материться нецензурными словами. Тогда я сказал: «Ребята, давайте выйдем из этого троллейбуса, чтобы не слышать матерной брани». Ребята сказали: «Правильно ты говоришь, Роман, матерная брань может повлиять на наш моральный облик».
Мы вышли из этого троллейбуса красного цвета с номером 2 на остановке имени Кавалериста Ворошилова ровно в 10 часов 47 минут. Всё время приезжали троллейбусы с разными номерами и разного цвета.
В 11 часов 03 минуты приехал троллейбус жёлтого цвета с номером 9, но мы в нём не поехали, так как хотели поехать в троллейбусе с номером 2 или синего, или хотя бы красного цвета…
Очень много страниц было в этой подробной объяснительной. Заканчивалась она так:
«…и быстро пришли в военкомат Красногвардейского района ровно в 15 часов 59 минут.
В военкомате нам очень обрадовались и сказали, что мы пришли поздно, так как медицинская комиссия закончилась. Тогда я взял шариковую ручку и написал одному прапорщику заявление, чтобы меня направили в Демократическую республику Афганистан для выполнения интернационального долга. Прапорщик меня похвалил и сказал, что мне надо быть комсомольцем и подавать пример всем ребятам из нашей школы.
Прошу принять меня в Комсомол, так как я хочу быть в передовом авангарде советской молодежи.

Экзамены

В нашей школе не ставили двоек на выпускных экзаменах, чтобы не портить показатели успеваемости. Сенчин отлично это знал и не суетился.
Когда ему в дверь позвонила наша классная руководительница Элеонора Зиновьевна Барсукова, он был одет в просторные семейные трусы с яркими цветами.
– Ты ещё здесь!.. Одевайся!.. Немедленно!.. Экзамен заканчивается!..
– Экзамен?.. Я думал, завтра…
– Ты мне!.. Ты у меня!..
– Элеонора Зиновьевна! Вы лучше всё это не говорите, а скажите – какой сегодня экзамен?
– История!

Класс. Яркий гудящий свет люминесцентных ламп. Приёмная комиссия пьёт минеральную воду.
– Угольникова! Подними голову из-под парты!.. Что у тебя там?!..
Директриса рыщет взглядом по классу.
– Сенчин, и этот билет не знаешь?
– Нет.
– Ладно, тяни, какой хочешь.
– Ирина Николаевна, я все хочу, но ни одного не знаю.
Угольникова (громким шёпотом): «Бери двадцать третий. Он лёгкий».
– Угольникова! Последнее замечание… Сенчин??
– Двадцать третий хочу!
– Бери двадцать третий…
– Ирка!.. Ирка!!
– Чего тебе?
– Шпору давай!
– Какую шпору?.. У меня нету.
– А зачем ты мне этот билет подсунула?
– Он лёгкий.
– Какой лёгкий!..
– Всё! Сенчин, иди отвечай!
– Какой у тебя первый вопрос?
– Сталинградская битва.
– Очень хорошо. Рассказывай.
– Наши Сталинград отстояли.
– Правильно!.. А покажи на карте – где проходила Сталинградская битва.
– Сталинградская битва проходила здесь, – Сенчин захватывает указкой Белоруссию, Казахстан и районы Западной Сибири.
– Хорошо… А каких героев ты знаешь, которые участвовали в этой битве? Обороняли дом, например.
– Зоя Космодемьянская, Олег Кошевой, Павлик Морозов, Павка Корчагин…
– Достаточно! Переходи ко второму вопросу.
– Советско-японская война 1945 года.
– Рассказывай.
– В Советско-японскую войну тысяча девятьсот сорок пятого года наиболее героически сражался крейсер «Варяг». Советские моряки бились до последнего патрона и потопили много вражеских кораблей. Но силы были не равными. Тогда… чтобы крейсер «Варяг» не достался врагу, моряки сами потопили его и все погибли. Отважный капитан Врубель утонул последним*. Он стоял у штурвала и пел песню: Врагу не сдаётся мой славный «Варяг»…
– Подожди, подожди… Врубель… Ты, наверное, путаешь с Русско-японской войной девятьсот четвёртого-пятого годов? А у тебя Советско-японская. После победы над фашистской Германией…
– Вы правы, Ирина Николаевна!.. Американцы сбросили атомную бомбу, наши пошли в наступление, и Япония сдалась.

– Роман, стихотворение Пушкина знаете?
– Нет.
– Может быть, Лермонтова?
– Нет… Есенина знаю.
– Идите, рассказывайте.
– Клён ты мой опавший, клён заледенелый, что стоишь, нагнувшись, под метелью белой… – Сенчин начинает вяло, но набирает интонацию. – Или что увидел? Или что услышал? Словно за деревню, погулять ты вышел. И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу, утонул в сугробе, приморозил ногу. Ах, и сам я нынче, что-то стал нестойким. Не дойду до дома с дружеской попойки. Там вон встретил вербу, там сосну приметил. Распевал им песни под метель о лете…
Заходит директриса: «Сидоров! Не вертись!.. Угольникова!..» Садится рядом с Еленой Сергеевной.
Сенчин сбивается, но продолжает:
– …Сам себе казался, я таким же клёном. Только не опавшим, а вовсю зелёным…
– Достаточно, Сенчин. Как ты понимаешь смысл этого стихотворения?.. Что хотел донести до нас поэт?
– …Ну, идёт пьяный человек по деревне, песни поёт. И его от дерева к дереву бросает. Вокруг метель. А вместо деревьев ему мерещатся женщины. В смысле, он хочет…
– Сенчин! А может быть поэт, прежде всего! хотел показать нам таинства природы? Её красоту?
– Ирина Николаевна! Вы меня натолкнули на очень важную мысль!.. Поэт хотел показать таинства природы… Вы видите эти стройные тополя у школы?.. Это мы посадили в первом классе!.. Они были маленькие – как кустики. Но прошло десять лет. И они выросли. А кто бы мог подумать?.. А потом мы участвовали в субботниках, чтобы облагородить зелёную растительность нашей школы. И когда я вижу, что идёт маленький мальчик и бросает бычок, я говорю: «Мальчик! сейчас же подними бычок…»
В классе как на концерте Геннадия Хазанова. Елена Сергеевна прячет грустную улыбку. Директриса вскакивает:
– Всё! Хватит!
Садится:
– Три… Елена Сергеевна… Сенчин, ты кем хочешь стать после школы?
– Космонавтом.
– Тебе нужно стать клоуном!
– Хорошо. Я стану клоуном.

В кафе «Лотос»

На нашем столике импортное пиво в маленьких бутылочках. Симпатичная девушка зевает, не прикрываясь рукой. Жарко и очень светло. Сенчин рассказывает:
– …Я ж, блин, курсы закончил от военкомата. Сидим. Майор с непонятными петлицами: «Нужно два водителя». А я на первом ряду как раз. «Я!» – как в фильме про Шурика… Везут… Там команда человек пятнадцать. Я говорю: «Куда нас, тарищ майор?» – «Да здесь, недалеко»… Привозят в аэропорт.
Я смеюсь. Девушка зевает. Сенчин пьёт пиво.
– Прилетаем в город Омск.
Стройбат. Рота операторов башенного крана… Я говорю: «А как же водители?» – «Какие нахрен водители! У нас строительные войска, а не автодорожные».
Я смеюсь, как в школе на выпускных экзаменах. Девушка ёрзает на пластмассовом стуле и говорит: «Блин! Ты б чё-нить другое хоть раз рассказал – для разнообразия». Но Сенчин не обращает внимания. И не до смеха постепенно становится.
– …Пехота. Краснопогонники. ЗабВО. Восемь километров от монгольской границы – пограничники-блин… Комары – что у нас тараканы размером. И ни одной русской морды!.. Кроме двух тормозов из Москвы… У нас-блин, в стройбате, и то чурок меньше было… Один, правда, русский был нормальный, и тот хохол. Сержант. Если бы не он – вообще урыли б там, в мерзлоте этой.
Дедовщины нет. Землячество. Да ещё и устав!.. Ты представь только себе это!.. Я-блин за неделю до дембеля сопку штурмовал с пулемётом наперевес. Вместе с «китайцами» этими… До чего стройбат дерьмовые войска. Я тоже так думал! Пока в пехоту не попал…
Дембель… Пинком под задницу за КПП… Ни парадки. Ни хрена!.. Шинели путёвой нет. Шапка – что у сторожа в огороде. Всё убитое… Я на рынке чёрную шапочку себе купил. С шинели погоны спорол. Всю хренотень эту красную. Ремень – на хрен!.. Дубака чуть не дал там… Зубы – что у лошади стучали. Ни вшивника гражданского, ни хрена – пэша** одно только… И так и ехал – представь. Видон!.. того рот… Менты доставали всю дорогу… Явился: «Не горюй, маманя, я ваш сыночек. Выгнали из армии – принимайте». Суки!!!
Темнеет незаметно. Забытый пьяный человек уснул за соседним столиком. Официантка уносит пластмассовые стулья.

Рассказы

Под полками с книгами стоит пианино фирмы «J.Becker». Секретер. Комод. Трельяж. Шкафчики. Ящички. Всё очень старое. Из дерева под тёмным облезшим лаком. Фотография в рамке. Рядом с лихим кавалерийским корнетом молодая женщина со сдержанно-красивым лицом. Картонная основа. Внизу надпись – «Warszawa-Praga Targowa 44».
Портреты Баратынского и Тютчева на стенах. Спёртый воздух. Заметно неряшливо и пыльно. Очень тесно.
Елена Сергеевна вздрагивает от звонка. Поднимается с дивана. Неуверенно подходит к двери и смотрит в глазок: «Кто это?»
– Это я, Елена Сергеевна, Сенчин Роман. Ваш ученик бывший.
Он принёс ей свои рассказы. Она ставит чайник на кухне.
– Я всегда верила в тебя, Роман.
– Я ведь плохо учился, Елена Сергеевна…
– Ну так что же… У тебя всегда был талант… Даже вот здесь… Постой.
Она нашла тетрадку. И Роман прочёл своё сочинение про любовь Наташи Ростовой и поручика Ржевского.
Он опускает глаза от стыда, а Елена Сергеевна читает рассказы и плачет.
– Тебе нужно учиться… Обязательно нужно учиться… И нужно в Москву.
– Спасибо вам… Я пойду… Вам, наверное, отдыхать пора… засиделся.
На следующий день она продала серёжки красивой женщины с фотографии и отдала ему все вырученные деньги.
«…На первое время… Отдашь… Конечно отдашь… Потом… Когда сможешь… Одиноким старухам не нужны серёжки, Рома…»
Пожилая женщина в шерстяном платке и пальто долго шла по перрону рядом с уходившим поездом. …Верю… Я верю в тебя… Вагоны сильно стучали на рельсовых стыках.

* См.: Прим. авт.
** Значения слов из армейского сленга и военных терминов смотрите в словаре в конце книги.

Глава 7
ПЕРВЫЙ СНЕГ

В грубый защитный рюкзак ложатся завёрнутый в бумагу кусок простыни, железная кружка, бритвенный станок, лезвия… Особенно беспокоится бабушка. Она стоит над душой, а Миша говорит ей: «Ба, ты ещё валенки мне принеси дедушкины!..» Миша устал отбиваться от доброй старушки, потому что она и в самом деле собралась идти за валенками. В конце концов сошлись на тёплых вязаных носках.
Наконец, легли спать. Всем не спалось, кроме маленького Женьки. Миша выходил на улицу курить. Он крался по залу, чтобы никого не разбудить. Но всё равно мама окликала его: – Ты куда? Миша.
– Покурю, выйду, – отвечал Миша: он впервые так отвечал маме.
Ночью пошёл снег и быстро таял в лужах и на сыром асфальте. Но когда Миша вышел в следующий раз, всё изменилось.
В свете фонаря вьются и блестят снежинки. Примораживает. Снег густо укладывается на землю, на крыши и капоты машин, скамейку. Миша бродит у подъезда, вытаптывает фигуры в снегу, бросает снежки.
Ему легко дышалось и думалось в ту ночь. Вспоминалось детство в этих дворах: штурм снежной крепости, хоккей без коньков на бельевой площадке. Вот ему восемь лет: он обморозил руки, отец больно отливает их холодной водой. «Терпи, казак», – говорит отец.
Миша пытался вообразить людей из части, в которую он скоро попадёт. Пытался представить обстановку в армии. У него плохо получалось. Представлялся монтажный цех, где он работал после школы. По цеху ходили условные парни в солдатской форме. И даже ходил Толик Снегирёв – сварщик металлоконструкций.
Ещё Миша гадал, в какие всё-таки попадёт войска, – об этом он гадал с детства. Почему-то его не интересовало место службы, а только род войск.
Утром звенит будильник. Это старинный будильник с противным звуком страшной силы. Только бабушка проснулась заранее и лепит на кухне вареники. Миша очень любит бабушкины вареники, и она старается специально для него.
Сидели «на дорожку». Мама встала первой. Миша надел у зеркала фуфайку. «Господи, какой же он большой!..» – думает мама. А говорит с раздражением: «Давай, Миша, пошли уже. Согояны уже вышли». Бабушка в кухонном фартуке плачет у двери. Миша поцеловал её и сказал: «Ба, не на войну же, не надо».
Зато Женька уже бегает у дома и обстреливает снежками голубей и гаражи. Нахохлившиеся голуби шумно взлетают, но тут же опускаются на прежнее место у мусорных баков: там кто-то раскрошил для них хлеб. Металлические гаражи весело грохочут от Женькиных снежков. Женька радуется выпавшему снегу и тому, что старший брат уходит в армию, и это так интересно!
По дороге в совхоз «Солнечный», на районный сборный пункт, подошли Согояны: Карен – друг Миши, и его мама Агнесса Львовна.
Карен светится, будто его начистили пастой-гоя. А печальная Агнесса Львовна тянется к Мише, чтобы поцеловать.
Снег хрустит под ногами. Даже женщинам веселей идти, и они разговорились. Мише вообще радостно на душе, почти как Женьке. А Карен шагает с ним рядом и что-то бойко рассказывает. Он худой и длинный: ростом Карен пошёл в отца, а не в Агнессу Львовну.
Шли среди панельных пятиэтажек. Однообразных и мрачных. Но в этот день казалось – пятиэтажки преобразились: «Удачи, Миша! Мы тебя помним», – говорят пятиэтажки. А когда проходили мимо дома Согоянов, в одном из окон на них смотрел дедушка Карена и махал старческой рукой.
К совхозному клубу пришли первыми. Карен дёрнул дверь – закрыто. На снегу нет следов. Вдруг, как из-под земли, вырос подполковник Амилахвари. Агнесса Львовна воскликнула: «Ой!»
Женька ухватился за мамино пальто: он подумал, что усатый военный играл в прятки, и теперь решил себя объявить.
– Прибыли? Молодец! Будем ждать остальных», – сказал Амилахвари. Он сдвинул обшлаг шинели, посмотрел на часы и обратился к Мише: – Ну что, орёл! готов служить?
От неожиданности Миша замешкался. Его выручила Агнесса Львовна, засыпав Амилахвари вопросами. Она смешная в этот момент – так она наседает на подполковника, словно подпрыгивает храбрый воробей. Мама не выдержала и тоже спросила про тёплые вещи.
Но Амилахвари весело отражает все вопросы: «Мамы! Войска из Афганистана вывели десять месяцев назад, да?.. Тёплые вещи выдадут всем, да?.. Дедовщину-медовщину в армии отменили – слушай! телевизор пока не в курсе, да?..» – Он говорит без акцента, а сейчас немножко шутит.
Женщины заулыбались и почти успокоились. Хотя они ничему не поверили, кроме того, что войска вывели из Афганистана.
Миша с Кареном отошли от подполковника. Мише стало неудобно за женские вопросы. Начали подходить призывники, с родителями и друзьями. Через десять минут сделалось шумно. Большинство призывников тоже в фуфайках. Один парень надел даже какую-то дедовскую тужурку – засаленную и с дырками. Миша подумал о нём: «Как пугало».
Снова пошёл снег. Белые хлопья опускаются на шапки и плечи людей. Все посвежели и притопывают на снегу. Всем стало чуточку веселей. Парень в старой фуфайке понравился Мише – он смешно балагурит. Другой призывник пришёл в военной форме с голубыми погонами: это воспитанник местной авиачасти, сейчас он призывается как все. К некоторым парням жмутся девчонки. От этого Мишу слегка сдавливает внутри. Он подумал, что Наташка могла бы и прийти – хотя бы для виду.
Неуловимый Амилахвари то появлялся, то снова исчезал. Никто не может за ним уследить. Наконец, Амилахвари, с пачкой новеньких красных военных билетов в руках, начинает перекличку.
Долго обнимались и целовались. У мамы в глазах блестели слезинки. «Держись там», – сказал Карен. Что-то хотела пожелать и Агнесса Львовна, но смогла сказать только: «Мишенька». Миша улыбнулся ей, заходя в автобус. Он уселся на холодное сиденье и протёр ладонью заиндевевшее окно.
Пушистые снежинки мягко касаются стекла, оставляя мелкие капельки. Автобус развернулся. Карен и Агнесса Львовна машут вслед. Мама стоит со слезами в глазах и тоже махнула рукой. Неугомонный Женька бежит за автобусом, чтобы бросить снежок. Но снежок не долетел – автобус быстро набрал скорость и понёсся из совхоза, клокоча выхлопами.

Глава 8
МОРСКАЯ УГРОЗА

На краевом сборном пункте («девятке») со сцены кинотеатра вещает офицер в светлой шинели. Его речь всплывает и гаснет в гомоне толпы – не все слова можно разобрать. И сам офицер сквозь вьющуюся табачную завесу какой-то нереалистичный.
– …матери и отцы… думают… служите в армии… пользуясь тем… срок службы идёт… по два месяца сидят здесь… не собираются служить, как положено… отставшие от своих команд явитесь в комнату сто четырнадцать – запишитесь в новые команды!..
Толпа визжит, как обкурившаяся.
– Эй, братуха! Вали в «бюро находок»! Твой мать и отец думают, что ты служишь, как положено, а ты на «девятке» колбасу жрёшь!
– На положено xуй наложено!
– Га-га-га-га…
Раздраконенный офицер сбегает по ступенькам со сцены и пробирается к выходу, расталкивая призывников.
– Полегче, полковник!
– Я сейчас тебе устрою полегче! Кто это сказал?! – майор (а не полковник) уставился в Мишу мутными глазами. Миша застыл с непонимающим лицом. Майор развернулся, бросил на ходу: «уроды!», и быстро вышел в раскрытую дверь.
– Сам урод, – с опозданием отозвался голос, который сказал: «Полегче, полковник».
Миша ещё плохо понимает, куда попал. Будто на какой-то революционный вокзал в семнадцатом году.
Теперь на сцену забрался молодой оратор в распахнутой фуфайке. Оратор стучит левым кулаком по лысой голове с буграми, привлекая внимание зрителей, становится в разные ораторские позы, а правой рукой лускает семечки, выплёвывая шелуху далеко вперёд.
Шелуха падает на петушки и лысины дикой публики. Публика снизу стремится ухватить оратора за ноги, чтобы стащить со сцены.
Наконец, оратор нашёл нужное положение для выступления. Он выдёргивает кривые ноги из рук зрителей, становится, как стоял Ленин на броневике, с поднятой рукой вперёд, и зажигает прокуренным голосом:
– Пацаны!.. Родина в опасности!.. Все в «бюро находок»! в натуре…
– Га-га-га-га… – гогочет толпа, стягивает оратора со сцены и отпускает фофан в его голый череп.
Широкие двери распахнуты, но в крытом летнем кинотеатре душно. Вместо воздуха вьются клубы дыма. Сквозь шум автоматический женский голос (как на вокзале) передаёт ленты фамилий. Громкоговоритель требует отставших от своих команд призывников в комнату сто четырнадцать («бюро находок»).
«…Ерещенко, Простишко, Менялов, Будько, Счастный, Окунь, Дубина…»
Миша с Русланом разыскали место, чтобы сесть. В заднем ряду нашлась свободная половина скамейки, на которой не так давно кто-то стоял в грязных ботинках. Руслан постелил газету.
Ребята вместе приехали из «Солнечного» и разговорились ещё в автобусе. Миша узнал, что старший брат Руслана задержал нарушителя иранской границы и получил медаль. Что сам Руслан до призыва занимался греблей (он и с виду крепко сложен), что живёт он на Российской (это далеко от Миши). Что отец у него русский, а мать ассирийка (Миша думал, что только в древности был такой народ). Что девушку Руслана зовут Светой и она светленькая. И ещё много сведений сообщил Руслан, сразу взявший над Мишей шефство.
Миша рассказал, что спортом особенно не занимался, а так – ходил в качалку; что с девушкой поссорился – поэтому она сегодня и не пришла его провожать. Хотя он не ссорился, а просто не сложилось с Наташкой ничего.
За двадцать минут ребята стали друзьями и решили служить вместе. Между тем громкоговоритель называл номера команд, а толпа волновалась:
– Слышь, чё за сто вторая?
– А я чё доктор?.. Стройбат, Омск.
– Неа… не пойду… Там холодно.
– А 45-бэ чё за такое?
– ЖДВ, БАМ.
– Это чё за жэдэвэ-бам?.. Десантники что ли?
– Сам ты десантник!.. Железнодорожные войска.
– А-а… БАМ!.. Это чё рельсы зимой прокладывать?.. Нашли придурка!
– Дуракив нэма.
– Га-га-га-га…
Исчерпав темы для разговоров и угостив друг друга вкусной домашней едой из рюкзаков, Руслан с Мишей, как это всегда бывает у русских, стали рассказывать анекдоты. Из-за шума им приходится говорить или просто громко, или прямо в ухо друг другу.
– …Саг’а, ты дверь на замок закрыла?.. Закрыла – спи, Абг’ам… А на к’ючёчек закрыла?.. Закрыла… Погоди… Моя команда!.. – Руслан вскочил, но тут же сел и придвинулся к Мише:
– Ну что, пошли?.. Зайду, а потом ты… Скажешь, что хочешь служить вместе со мной. Скажи: вместе греблей занимались. Всё равно кто-то из этих косарей не явится… У меня команда в погранвойска, – добавил Руслан тоном человека, разглашающего государственную тайну.
– …У меня ж зрение… Мне всё как раз, кроме погран, ВДВ и морской пехоты…
– Ты думаешь, там все на заставе и в наряд ходят?.. На таможне будешь служить – там и в очках можно… Прорвёмся!.. Главное – погранвойска, а не мабута какая-нибудь.
– Ну, пошли… – неуверенно сказал Миша.
Пока ребята сидели в кинотеатре, солнце поднялось в белом небе и теперь плавило снег, счищенный на край плаца в неровный сугроб. Миша шагал по лужам рядом с новым другом. Брызги от его старых полусапожек летели в толпящихся призывников, – никто не обращал внимания на такие мелочи.
У ворот шмонали прибывшую команду. Белобрысый офицер с танками на чёрных петлицах демонстрировал зрителям вскрытый снизу тюбик зубной пасты.
– …Тебе там выдадут вино с шоколадом! Через три года станешь мутантом! На меня смотри!.. Ты и так уже мутант всё равно!.. Глазки свои не прячь наркоманские…
Незадачливый владелец тюбика шмыгает носом.
«Анаша в тюбике?..» – соображает Миша.
Как у фокусника, тюбик в руке танкиста превращается в бутылку «Столичной» водки. Разъярённый (впрочем, немножко театрально) офицер продолжает угрозы. Но зрители про атомные лодки и дисбат понимают, что «все там будем», а вот водки и анаши жалко. «…Надо было тюбик в карман сунуть… Водку пацаны проносили в грелке…» – сочувствуют они пойманному нарушителю.
Сдав рюкзаки в каптёрку сержанту-азиату, ребята пошли по краю забитого призывниками плаца. Руслан был сосредоточен, а Миша беззаботно рассматривал железные щиты, на которых молодцеватые солдаты выполняли строевые приёмы. Когда по плацу пружинистой походкой следовали «покупатели» – капитаны и майоры всевозможных родов войск, – народ не сразу смыкался, и за офицерами оставались дорожки, как след от винта на воде. Иногда с офицерами-покупателями были сержанты.
Миша рассматривает сержантов с особенным любопытством. Все сержанты носят шинели серо-бурых оттенков с чёрными, красными или голубыми погонами. Квадратные шапки на их чубатых головах или съезжают далеко на затылок, или опускаются на глаза.
Обогнули строй призывников. Офицер с непонятными эмблемами на чёрных петлицах выкрикивает фамилии перед строем: «Пустошкин… Алейников… Сенчин… Жигуленко… Жигуленко? Ты у меня вычеркнут, иди в комнату 108…»
В другой команде Миша заметил весельчака в дедовской тужурке, с которым они вместе приехали из «Солнечного».
– Смотри, – толкнул Миша Руслана, – вон из нашей толпы!..
Весельчак громко смеётся, размахивая руками. Когда команда удаляется, Миша читает на его спине: «ВДВ ДМБ-91». Надпись выполнена зубной пастой.
– Клоун, – говорит о весельчаке Руслан.
В большой десантной команде человек, наверное, шестьдесят. Не такие уж и крепыши – обычные парни. Не «сильвестры сталлоне»… Миша немножко приободрился – может ещё и прокатит зрение в погранвойска… Тут же ещё дед… Пограничники ж, блин, относятся к КГБ… Про репрессированного деда он не указал в анкете… И Руслану, конечно, не сказал… Прорвёмся!
В административном здании пополнение для Советской армии и флота в фуфайках и сношенной болонье мечется по лестницам, толпится на этажах, шарахается из кабинетов от окриков.
Руслан зашёл в кабинет 108. Миша за пять минут победил дрожь в коленках и открыл дверь. Решалась его судьба.
За столом пил чай офицер со зверским лицом (как у Гены Крокодила из фильма «Блондинка за углом»). В нём было не меньше двух метров роста, а его плечи примерно соответствовали ширине столешницы. Руслан сидел на стуле и не смотрел на друга – как предатель.
Мише захотелось немедленно скрыться. Но женщина-машинистка приветливо улыбнулась ему. Тогда Миша собрался с духом:
– Товарищ… майор… Можно мне вместе с ним?..
Офицер посмотрел сквозь Мишу и сказал: – Нет.
Так их дружба закончилась, не успев начаться. Миша больше никогда не видел Руслана и скоро позабыл его.
Он шёл и думал об офицере… Красный цвет… тёмный такой… и мотострелковые эмблемы… Мотострелок… У мотострелков вообще-то не такой цвет – светлый… А у этого тёмный такой красный… У пограничников зелёные… Тоже с мотострелковыми, с общевойсковыми… Все войска интересные – главное, в стройбат не попасть… Или на зону, охранять… «Армия – должна быть армией», – вспомнил Миша слова дяди Коли… Пограничники – это не армия, а КГБ… И ещё вспомнилось: «Всё, что ни делается, – всё к лучшему».
А потом до Миши дошло – майор был в форме ВВ.
…Вот тебе и пограничники… Как раз тебе и зона… У Амилахвари что погран, что ВВ… Ему на базаре хурмой торговать, а не в военкомате работать… Хочешь артиллерию, дарагой? – артиллерия, да?.. Хочешь кавалерию? – кавалерия, да?.. Всё для тебя, дарагой! На танк хочшь?.. Такая вот и у меня артиллерия – всё что угодно может быть…
Мише сделалось грустно. Он шёл один по мокрому плацу. Куда-то спряталось солнце. Облезшие постройки и плац приобрели теперь чёрно-белое изображение. Солдаты, застывшие на щитах, были нарисованы плохо и выглядели плоскими.
Когда Миша заметил, что плац пуст, у него зазвенело в ушах от тишины… Ни пацанов, толпившихся у кинотеатра… ни у столовой и казармы… Что за дела?..
А дело было в том, что на «девятке» появился офицер в морской форме. Весь в чёрном он прошёл по плацу, стараясь не замочить лакированные боты. От этой осторожности он больше напоминал дрозда на пашне, а не грозного морского волка. С виду офицер был совсем не страшным, не таким, как вэвэшник в сто восьмом кабинете, но паника вымела с плаца всех призывников.
«Девятка» пряталась за постройками. Кинотеатр опустел и наконец проветрился.
– Морфлот. Три года!..
Парни за постройками курят одну сигарету за другой, как перед атакой. У Миши закончилась пачка – он забыл взять про запас из рюкзака.
Громкоговоритель методично повторяет: «Команда 47-дэ…»
– Сорок семь дэ – морфлот, три года, – дублируют пацаны.
– Сорок семь дэ – это ж моя команда! – не сразу доходит до Миши.
– Держись, братан, пронесёт, – поддерживают его пацаны. Кто-то хлопает его по плечу и суёт в руку зажжённую сигарету с фильтром.
Миша затянулся и закашлялся. Посмотрел на сигарету – кубинский «Партагас» – крепкие, блин… Миша курил такие, когда работал в монтажном цехе, – лучше «Астра», чем такие с фильтром… На кораблях тоже пушки есть – шутник – Амилахвари… Три года вращаются у Миши в голове. Он как бы примеряет их на себя, и получается – очень долго.
Тех, кто ещё шатается по плацу, пацаны тащат за постройки.
«Как крысы», – думает Миша. Ему вспомнилось, как дед, работавший на свиноферме, рассказывал, что, когда они разбросали отравленное зерно против крыс, и несколько крыс отравились, старые крысы выставили у отравленных куч патрули и отгоняли молодых.
А по толпе бежали тральщики и эсминцы – пугающие иностранные слова. Вмиг загадочные эсминцы топились привычными для русского уха подводными лодками, а неопределённый морской флот постепенно становился определённо Северным.
– Атомные подлодки. Северный флот. Три года.
Подводных лодок не боится почти никто, даже атомных: с их радиацией, и которые иногда тонут, как подлодка «Комсомолец». А чёрная форма у «дрозда» вообще классная. Но три года – это не два года! Это ясно всем. Три очень долгих года парализуют толпу призывников, как паук свою жертву.
Когда моряк проследовал обратно во главе небольшой команды, «девятка» выдохнула: «Севастополь, морская авиация. Два года!»
И тогда народ хлынул на мокрый плац, смеётся над своими страхами и наивно завидует счастливчикам.
– В натуре, повезло пацанам!..
– Не морская авиация, а береговая охрана!.. Сам ты авиация…
Это умничает осевший на «девятке» Ватсон, специалист по командам. Он потому Ватсон, что на любой вопрос сначала отвечает: «Чё я, доктор?», а потом уже выдаёт точнейшие сведения. Откуда он их берёт?..
Морская авиация, береговая охрана – какая уже теперь разница?.. Будет ещё много разных и интересных команд. На душе у Миши отлегло, хоть и было ещё немножко грустно. Но это была приятная грусть, с философским таким оттенком. «Всё, что ни делается, – к лучшему», – повторял он про себя – прицепилось.

Глава 9
СОРОК ДНЕЙ ДО ПРИКАЗА

– Часть-подъём!.. Форма одежды – три… – это издалека, не отсюда… Так хорошо ещё спится… Снится Надя, и её попа снится… Петров ни разу не видел Надиной попы в раздетом виде (всё произошло быстро и в темноте). Но теперь снится всё в свете, и попа… И уже эта казарма, шум… и чижи прыгают с верхних коек, словно это не чижи, а десантники.
Рассеивается попа и превращается в лицо капитана Лемиша. Во вполне реалистичное лицо капитана Лемиша. Петров смотрит в глаза Лемиша, а Лемиш смотрит в глаза Петрова. И так они смотрят с минуту. «Зайди в канцелярию», – говорит Лемиш и растворяется… а сон уже не идёт.
Чёрт!.. Полежал ещё, чтоб возбуждение до конца спало. Хотя в расположении пусто. Чижи убежали на зарядку. Старые выдвинулись с метёлками досыпать на территории под видом уборки.
Петров надел штаны. Достал из тумбочки мыльно-рыльные, выдавил зубную пасту на щётку и пошёл умываться.
Туалет дневальные мыли, видно, методом опрокидывания воды из ведра. На полу стоят лужи, вода из них ручейками стекает в решётку стока.
Петров долго укладывал под краном жёсткие почти чёрные волосы и смотрел в зеркало. Выкурил над очком в позе коршуна сигарету «Рейс», хорошенько подумал… Пошёл одеваться.
Эх… Какой сон был!.. Не мотая, Петров сунул ноги в портянках в сапоги. Запахнул посильнее полу кителя снизу – чтобы сзади не осталось складок. Бляху ремня сдвинул чуть вниз… Ну… пошёл, что ли…
В расположении ни души!.. И наряда не видно… Только чиж-дневальный засыпает на тумбочке*.
– Юноша, маму потерял?..
«Юноша» очнулся, часто заморгал большими бесцветными ресницами.
– Не база регламента средств связи – скотобаза!.. Соберись… В наряде стоишь… Сколько служить мне, сегодня?
– Сорок…*
– Правильно… молодец… Не спи только – замёрзнешь… Кто воды в туалете поналивал?.. Где дежурный?
– Э-э…
– Э-э, а-а… – передразнил Петров дневального и стал спускаться по лестнице, насвистывая весёлый мотив.
О!.. Сегодня Вася Плющ по штабу…
– Вася, почему все сержанты – хохлы?
– Та иди ты… Я тебе потом объясню… Давай лучше, покурим твоих посылочных…
– Я же говорю: все сержанты – хохлы… Пошли, угощу тебя… А ты мне послабление по службе сделаешь.
– Я тебе расслабление сделаю… Клизьмой…
В офицерском туалете Петров долго достаёт сигареты, набивая себе цену. Услужливый Вася приготовил спички:
– Ровно сороковник сегодня…
– Да… сорок… А ты чего в наряде?..
В штабе трещит телефон… Плющ вложил сигарету за ухо и выскочил из туалета… Ты смотри… можно подумать – это Васю с родной деревней соединили…
– Дежурный по штабу, старший сержант Плющ… Да… Так точно… Так я ж ему говорил… Есть… Понял…
Чего он рубится так?.. Старшиной уволиться хочет?.. Сорок дней… Потом ещё месяца два… Дембель в маю – всё… В декабре у тебя будет дембель!.. В новогоднюю ночь…
Петров докурил сигарету. Плюща нигде не видно… Да… а чего я здесь делаю?.. Канцелярия… Чего я там не видел?.. Будет Лемиш мозги компостировать… Может, он приснился мне?..
В канцелярии тоже никого. Петров прохаживается от стола к двери, осматривая новые обои, – у весенников дембельский аккорд был.
Остановился у книжного шкафа. Открыл дверцу… «Танки идут ромбом»… «Южнее главного удара»… МАТЕРИАЛЫ XXVII СЪЕЗДА КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ СОВЕТСКОГО… Макулатура!..
Сверху на шкафу лежит голубовато-серый дисциплинарный устав. Под массивным дыроколом наставление по стрельбе из РПК-74.
Петров взял дырокол. Взвесил его тяжесть в руке… Килограмма два!.. Поставил обратно.
Из окна топот сапог. Пробегают части. Их не видно за зеленью деревьев. Летний утренний воздух льётся в открытую форточку. Где-то с командного клацанье металла. Ещё и ещё… Цлакт-закл… цлакт-закл… цлакт-закл… Это не раздражает Петрова, он изучает через оконное стекло форму листьев… Тополь, наверное?.. Не пирамидальный просто…
За спиной открылась дверь. Петров оборачивается и получает удар кулаком в лицо. Не успевая сообразить, бьёт правой… добавочный левой. Лемиш летит в книжный шкаф. Петров бьёт ногой. Добивает левой ногой. На дверце шкафа трескается стекло, сползающего капитана осыпает осколками. Сверху падает устав. Срывается дырокол… Хрясь-сь!.. Наставление отскакивает Петрову под ноги.
…Чаасть-шагом!.. Гулкий топот сапог несёт с лестницы через закрытую дверь и фанерные перегородки. Петров присел над Лемишем и нащупал пульс.

* См.: Прим. авт.

Глава 10
СМЕРТЬ МИХАЙЛОВА

В тот вечер куда-то на точки потребовались баллоны со сжатым воздухом. Пока я шёл в компрессорную, я промок и замёрз. В Йошкар-Оле в конце октября идёт уже и снег. Но в тот вечер лил дождь.
Кабели для связи и управления в ракетных войсках стратегического назначения расположены в тоннелях. В тоннели закачивают сжатый воздух. Когда случается порыв, манометры показывают падение давления, и легко установить место повреждения – очень простая система.
По службе я следил за уровнем давления в кабельной шахте, забивал сжатым воздухом длинные металлические баллоны, возил их на специальной тележке на командный пункт, менял пустые на заполненные. Иногда за баллонами приезжала машина.
Баллоны для заправки привёз Михайлов. Он вылез из кабины маленький и угрюмый, как волчонок.
Я привычно кантовал баллон, наворачивал на резьбу штуцер. Михайлов прислонился к косяку двери и наблюдал. Имени его я не помню; я почти не помню имён людей, с которыми служил в армии, только фамилии остались в памяти, и воинские звания.
Тогда я не знал, что Михайлов чуваш. Чуваши и марийцы как-то уже совсем обрусели и ни по виду, ни по акценту от русских не отличаются, и фамилии у них русские.
Я включал компрессор, и воздух под мощным давлением наполнял баллон через хлипкую трубку. Манометр дребезжал. Чтобы не терять времени, я не особенно заботился о безопасности.
– А может сорваться? – неожиданно спросил Михайлов.
– Конечно, – ответил я.
– Как ты здесь работаешь?.. Я бы не смог…
Я посмотрел в лицо Михайлова. Тогда я не понял этого выражения.
Наверное, я увидел пустоту, тоску, что ли, отрешенность. Я слышал о предчувствии смерти, и после гибели Михайлова сразу вспомнил его глаза. Да… было опасно – слетевший набалдашник штуцера запросто проломит голову, и нам доводили подобные случаи. Но что ли ментальность у нас такая – не всегда я отходил от компрессора при забивке. А сколько людей загибалось в этой злополучной ракетной дивизии: то током кого-то шибанёт, то деревом привалит, не говоря уже об издержках дедовщины…
Мы погрузили в шишигу баллоны. Михайлову не хотелось ехать ночью и в дождь, он нервно сжимал тонкими пальцами окурок и тянул время: «Ну, давай»…
Через неделю я как сержант заступал в наряд по столовой, помощником дежурного. После обеда мы пошли в санчасть. Санинструктор вышел на крылечко: «Жалобы на здоровье есть?» – «Нет». В части наряд получил подменку и завалился спать: перед заступлением положен сон.
Михайлов был в этом наряде по столовой. К нему из Чебоксар приехала мать, он не стал отдыхать, а пошёл к ней на КПП. От наряда его никто не освободил.
В мои обязанности входило привести людей в столовую, проверить, все ли на месте. Ещё я получал на наряд дохлые шайбы масла. Солдаты заступали в столовую десятки раз, почти через день: прекрасно знали, что им делать и без моего руководства.
Михайлов стоял на мойке посуды. После ужина пришёл наконец прапорщик – дежурный по столовой. Он обнаружил, что Михайлов пьян, схватил его за шиворот и поволок в казарму, к ответственному по части.
Майору Бубуку новые звезды не светили, он готовился к пенсии, имел квартиру, строил дачу за городом и мечтал крепко обосноваться на марийской земле. Майор проявил только необходимую строгость должностного лица. Он снял разгильдяя с наряда, а так как тот начал буянить и попытался куда-то убежать, приказал старшему сержанту Плющу закрыть его в сушилке для протрезвления. Трезвеют обычно в прохладных помещениях, но в казарме такого, да ещё чтобы закрывалось на замок, не оказалось.
Плющ связал для надёжности руки Михайлову брючным ремнём, для порядка дал в зубы и закрыл в сушилке. Ночью Михайлов развязался и на этом же ремне повесился.
Военная прокуратура проводила расследование. Из кабинета, занятого следователем с погонами капитана, выходили раздражённые офицеры – все неприятности на их голову сыпались из-за бестолковых бойцов, которым почему-то не живётся спокойно.
Солдаты ждали очереди, не скрывая оживления, – они получили хоть какое-то развлечение, радовались возможности отдохнуть от нудных работ на территории и в боксах.
Старослужащим, а особенно сержантам, пришлось туго. И так всегда красная рожа Плюща сделалась малиновой от переживаний: следователь допрашивал его особенно тщательно и заставил писать объяснительную по случаю неуместного рвения в службе – под дембель наклёвывалась статья «неуставные взаимоотношения». «Ну не сволочь, этот Михайлов?!»
Я тоже подробно рассказывал о том, как личный состав наряда якобы готовился к службе: по уставу, и под чутким руководством товарища прапорщика (конечно, нас успели проинструктировать). Похожий на гестаповца следователь вкрадчиво советовал мне не врать, посмотрел пронзительно и задал вопрос: «Почему солдаты не подшили подменное обмундирование?» Я ответил, что за два года службы ни разу не видел, чтобы в армии подшивали подменку, и с тем был отпущен.
Капитан юстиции нервничал: ни одной зацепки в таком, казалось, простом деле.
Изучение найденной под сиденьем шишиги пачки писем от девушки не внесло ясности. Девушка не писала о расставании, о том, что нашла другого и выходит замуж. Она ждала Михайлова и скучала.
Приезжала мать, деревенская матрона, и слёзно клялась, что «ничего такого» не говорила и девочку она знает – хорошая девочка.
В части Михайлова не били, он уже отслужил год, в расположении появлялся редко, больше времени проводил в разъездах и в автопарке, на продажах бензина не попадался, за машиной следил.
Выяснилось, что мать Михайлова, когда навещала сына, сунула ему по материнской доброте бутылку водки; что распил он её в автопарке с земляком, водителем из ТРБ, и потом добавил в расположении одеколоном. Но мало ли кто напивается, – солдат уж при каждом удобном случае.
Причина, по которой нормальный боец взял вдруг и повесился, даже в пьяном состоянии, отсутствовала.
Когда дневальные сняли тело с петли, сержант Кудинов пытался оживить труп искусственным дыханием и сломал два ребра. Да ещё след от зуботычины Плюща… Короче, комитет солдатских матерей поднял шум. Впечатлительные женщины твёрдо уверились в том, что Михайлова убили, а потом инсценировали самоповешение. Что-то вышло в прессе об издевательстве «дедов» и пособниках убийц в офицерских погонах. Бубуку в послужной лист впаяли неполное служебное соответствие, командиру части объявили выговор.
В день, когда лейтенант Толстолужский повёз гроб в Чебоксары, тоже шёл дождь. Я забивал баллоны в компрессорной и вспоминал взгляд Михайлова за неделю до смерти. «Ну, давай», – сказал он мне тогда, машинально выронил потухший окурок, хлопнул дверью и растворился в ночи под вой мотора.

Глава 11
ДОРОГА В ОБЛАКА

В последний день моего заключения на гауптвахте мы с музыкантом, Кошкельдиевым и ещё одним чудиком из стройбата поехали строить новую комендатуру. Вместе со стройматериалами мы тряслись в кузове ЗИЛа на серых улицах города. Нас пронизывало в открытом кузове.
– Не май месяц, – процедил музыкант, взъерошенный, в красных погонах.
– И климат ближе к северному, чем к южному, – сказал я.
Маска скифских изваяний не сходила в тот день с лица Кошкельдиева, а военный строитель смотрел на прохожих, пробуя рукой ветер за бортом ЗИЛа.
ЗИЛ въехал в ворота КПП. Солнце где-то пряталось: небо зияло сыростью, наводя тоску по дому. От того, что в камере было жарко, холоднее было на улице. Кутаясь в шинели, мы занесли минеральную вату, фанеру и доски в комендантское помещение. Два плотника ставили стенку, разделяя простор старого дома. Мы стали поддерживать фанеру и подавать им молоток.
Работой руководил прапорщик в лётном бушлате. Он сдвигал на затылок фуражку из ателье, без знаков различия больше напоминая разухабистого капитана или старлея.
Лётный прапорщик весело представился Алексеем и разговорился с мужиками. История его жизни излилась тогда на безразличных плотников и как бы несуществующих солдат-арестантов. Прапорщик говорил непринуждённо, обращаясь к гражданским, но будто невидимому вездесущему слушателю, в пустоту или в вечность. Он был весел, двигал фуражкой и выворачивал душу.

В детстве Алёша мечтал об истребительной авиации. Авиа-парады в Тушине вызывали в его душе волнение: неделю потом, ложась в постель, он видел заходящие на вираж серебристые звенья МИГов, снова его охватывало чувство радости, и он ворочался, подолгу не мог уснуть.
Но отец Алёши, несмотря на довольно заметную в партийных кругах фамилию, был интеллигентом. Он считал, что в армию идут глупые люди, а не такие, как его Алёша, который в шесть лет знал таблицу умножения и учил английский язык.
Стальная логика чеканила слова отца – разве умный добровольно выберет военную службу? Наконец – существует пассажирский воздушный флот и Московский авиационный институт. Но почему-то мирные самолёты не приводили в восторг этого мальчика, оставляли его равнодушным.
Ломая график начальника, отец проверял уроки и говорил притчами: «У отца было три сына: два умных, а один – футболист». И покорный сын вместо футбола спускался в метро с широким мольбертом, стесняясь своего вида. Алёшу ждало будущее, серебристые мечты невинно падали с неба под мудростью отца и ложились ватой под материнским страхом. Он шёл на медаль и поступил в престижный вуз (с бронью от службы в армии).
Когда Алёша был студентом, его мама говорила: «Мальчик учится», – и давала деньги. Подросший мальчик больше заинтересовался девочками, чем сопротивлением материалов. Теперь он был выразителен и отравлен ядом цинизма (ядом, сбивающим лёгкий ритм девичьих сердец); он играл печоринские роли и доигрался: очередная девушка невнимательно отнеслась к порыву его души, оказавшись стервой.
Об этой распространённой истории не хочется и говорить, но Алексей впал в депрессию и забрал документы из института на втором курсе.
Пришла повестка из военкомата и долго лежала на столе. От повестки мама расстраивалась, у неё начались красные пятна на лице. Мама плакала, а несгибаемый отец ходил по московской квартире, роняя предметы. Его принципы рушили красные пятна: он снял трубку и набрал номер из блокнота. Звонок оказал влияние: Алексею выдали военный билет без записей о службе; он швырнул билет в тумбочку и бродил по аллеям, отрешаясь от мира.
На следующий год его восстановили в институте. Это был уже не тот баловень судьбы. Неуловимые чёрточки сделали его лицо загадочным и даже с неким привлекательным для институтских барышень траурным оттенком. Теперь это был замкнутый молодой человек. Он не встречался с девушками, чем ещё больше распалял их интерес. В конце концов, ему перестали делать глазки, вынеся диагноз: «странный». Когда Алексей бросил институт на четвёртом курсе и ушёл в армию, этот диагноз вполне подтвердился.
Обманув бдительность родителей, он добился переосвидетельствования. (Что, впрочем, оказалось несложным.) Всё же это был редкий случай – человека с «белым» билетом взяли в армию. Но как учит нас жизнь – нет ничего невозможного.
Алексей попал в вертолётную авиацию. Отец на него обиделся и не пришёл провожать. Может, отец сказал: «Он мне не сын», – или что-то в этом роде. Пришла только мама и плакала на сборном пункте.

За час до обеда в помещение комендатуры зашёл тощий и длинный, как шланг, майор.
Незнакомый майор сказал: «Здесь арестованных недопустимо много», – и выгнал меня и военного строителя рыть траншею.
Задрав воротники шинелей, мы недолго поимитировали лопатами, выбивая хрупкую крошку земли; а по дороге на кичу восторженный музыкант дорассказал мне историю «летуна». В кузове бросало: музыкант сбивался на прогноз меню предстоящего обеда и другие темы.

Отслужив два года, Алексей чуть не попал в дисбат за драку с айзерами (или узбеками). Он не поехал на дембель, потому что ему присвоили звание «прапорщик» и послали в Афган. Может, он закончил курсы, получив квалификацию.
В Афгане офицеров косила желтуха, освобождая вакансии. Алексей выказывал характер: гонор выжившего в «чёрной» эскадрилье* и прожжённого солью фронтового пота москвича. Но он рвался в небо и стал летать в экипаже борттехником в разгар войны.
…Две вертушки жались над барханами к сухой земле и ныряли в изгибы гор. «Пехота» просила «воздух» в эфире, заполняя площадку трофеями чужого каравана и своими ранеными. Обещая зарвавшейся пехоте смерть, солнце садилось в непокорные скалы; моджахеды подтягивались для броска, их дерзкие фигурки били из-за камней всё прицельней. Тогда, ревущий от трофеев вертолёт случайно не зацепился за скалу, выбираясь из ущелья и получая пробоины.
После этого случая прапорщик Алексей служил на земле: пуля повредила ему локтевой нерв на излёте.

Я дембельнулся и забыл рассказ прапорщика. Вернее, я о нём не вспоминал в потоке гражданской жизни. Необычная жизнь разительно хлестнула в уши возгласами: «Водочка! самогоночка!», предвещая рекламу на каждом шагу. Два года назад я рыскал по городу, как юный следопыт, и получал две бутылки после часовой очереди. С зятем мы три раза занимали очередь, чтобы позвать гостей на мои проводы. Теперь мне дали ваучер, я поступил в мединститут и не мог жениться, не поддаваясь соблазнам коммерции и бандитизма. Бушевала инфляция, а я гнулся над гистологией. Потом появилась песня Сюткина: «Любите, девочки, простых романтиков: отважных лётчиков…»
Когда я слышу эту песню, перед глазами стоит человек в синем бушлате, унылое небо над двориком комендатуры, и уже в другом небе (почему-то жёлтом) вертолёт над складками гор.

* См.: Прим. авт.

Глава 12
ЗАКЛАДКА

Душный воздух смешивается с дорожной пылью, запахом выхлопов, звуками клаксонов и визгом покрышек. В кафе на углу Рашпилевской и Соборной вошла девушка. Она взглядом пробежалась по полупустому залу и встала в очередь.
Когда съедено пирожное, выпит вкусный, напоминающий детство коктейль, девушка щёлкает зажигалкой, затягивается дымом. В её подрагивающих пальчиках ручка. Она пишет на листочке в клеточку:
«Боже, как все плохо. Как мне плохо. Я никому не нужна. Думаю – это никогда не закончится. Сейчас надо идти на лекцию, а мне так плохо, что хочется рыдать, про все забыть. Что я натворила…»
В гуле проносящихся машин слышатся отголоски музыки Милен Фармер. Это происходит, скорее, от психического напряжения, а возможно, действительно где-то слушают любимые песни, и через большие оконные стёкла кафе, и до них через множество преград, проходит мягкий мелодичный звук. Девушка на минуту сбивается, прислушивается и продолжает писать. Её мысли как будто тоже отрываются от листа бумаги и снова ложатся и льются уже в ином русле.
«…Так хочется быть любимой, чтобы за тобой ухаживали, оберегали…», – девушка берёт дымящуюся в блюдце сигарету и, что-то вспомнив, продолжает: «…но некому. Всем надо одно и то же. Тела и ничего больше.
Хотя о чём я? Сейчас от меня никому ничего не надо.
Как себя изменить? Как стать холодной, стервой? Как сделать, чтобы тебя уважали и хотели завоевать.
Мама! Почему я такая? Почему мною пользуются, а потом бросают? И так становится невыносимо, что не хочется жить…»
Девушка как-то сжимается, собирается, мельком смотрит на часики. Строчки выравниваются, а буквы приобретают нажим.
«…Но все хватит плакаться, пора собирать все силы и идти на лекцию. Всем улыбаться и говорить, что все о’key, что никаких проблем. А что дальше? А дальше семинары, сессия, которую надо во что бы то ни стало сдать!»
Девушка шла на лекцию по гражданскому праву, а впереди была целая жизнь, со всеми горестями и счастьем, обыденностью и волнениями; жизнь, в которой утонут воспоминания о неудавшейся любви, и только изредка в непослушной памяти всплывут встречи, заставлявшие когда-то часто биться сердце, и столик в студенческом кафе, и на душе от этих воспоминаний будет уже хорошо и легко.
Она совершенно забудет о листочке в клеточку, ставшем закладкой гражданского кодекса. В следующем году кодекс получит в библиотеке другой студент. Ему будет не давать покоя печальная история девушки до тех пор, пока он не напишет эти строки.

Глава 13
НАТАША

В склянке тёмного стекла
из-под импортного пива
роза красная цвела…
Б. Окуджава

Да, так её звали. Наташа.
В самое первое время знакомства Андрей думал, что она очень смелая и самостоятельная. В первую их ночь они с жадностью и со знанием дела набросились друг на друга. Свет из-за недодёрнутых занавесок падал в глухой переулок, и пьяному, мочившемуся под окном, казалось, что он смотрит порнографический фильм. Когда Андрей в перерывах ходил на кухню курить, она увидела лицо, не объяснив ничего, оделась и вышла, и там, под окнами, длинная тень прыгнула от неё в подворотню.
В следующую ночь они ели раков, много, целый кулёк, и пили импортное пиво в маленьких бутылочках. Диван-постель раскинулся почти на всё пространство комнаты, обклеенной простенькими, давно пожелтевшими обоями, а старый шифонер в углу в самый неподходящий момент хлопал о стену облезшей дверью, и непривычная маленькая, вся блестящая и иностранная бутылочка казалась чёрным принцем, случайно забредшим в придорожный кабак.
Наташа быстро оказалась его сожительницей. Андрей не заметил, как в шифонер перекочевали все эти многочисленные блузки, юбки и джинсы, и после первой той бурной ночи она утром уже гладила, как само разумеющееся, его рубашку.
Наташа училась, приходила только вечером, а на выходные уезжала в станицу к родителям. Иногда она ночевала у себя. Но чем дальше, тем яснее становилось ему, даже без намёков, что невыгодно оплачивать квартиру, когда в ней почти не бываешь.
Уже не в самое первое время, а когда в бабушкином шифонере со скрипучими дверями висели блузочки на плечиках, Андрей к немалому удивлению обнаружил у девчонки, легко порхнувшей в машину, бесстрашно ходившей ловить подглядывавшего извращенца, покладистый характер и совершенную неспособность сопротивляться его воле. Ещё он нашёл хорошую хозяйку, но обнаружил, что с Наташей абсолютно не о чем говорить. Внутренний мир её был настолько ещё детским, из каких-то собачек, кошечек, юбочек, почти кукол. Посторонних мужчин она до сих пор, до девятнадцати лет, называла дядьками, а женщин – тётьками, и это почему-то больше всего раздражало Андрея. К тому же Наташа, уже к его полному разочарованию, оказалась плаксой, и во второй или третий день их знакомства на своих ободранных джинсовых шортиках вышила многозначительный инициал «А».
Родители Андрея, живущие в большой трёхкомнатной квартире на Садовой, в другом конце города, приняли симпатичную и такую домашнюю девочку; развратнику-вруну со стажем Игорю Петровичу было невдомёк, что эта милая «крохотулечка», не пьющая и не курящая, и такая вежливая, просто снималась на бульваре и в первую же ночь отдалась сыну. Когда отец приглашал Андрея покурить, неестественно, противно подмигивая, и на балконе заговорщицки спрашивал, спят ли они, Андрей не мог понять, прикидывается отец или нет. Прошло уже три месяца, как он познакомил родителей с Наташей, но, когда оставались ночевать, стелить им продолжали в разных комнатах, хотя знали, что Андрей, не скрываясь, ходит к Наташе.
Отчего люди всё время врут? Так врут, что ложь пропитала всё их существование, стала совершенно обыденной и даже необходимой. У отца была любовница, ровесница Андрея, разведённая и очень красивая женщина, которую он удерживал дорогими подарками. Мать знала об этом и делала вид, что не знает, а отец знал, что она знает, и делал вид, что не знает, что она знает… С ума сойти от всего этого можно… «Съешь, Андрюша, огуречек»… И, наливая водку, обязательно надо врать, представить всё так, зачем-то, что целый месяц, пока Андрей не был у родителей, он ни глотка не брал в рот.
– Ну вот, учился, а теперь и выпить можно немножко!
Это полторы-то бутылки на двоих, за вычетом двух материнских рюмочек, и почти трезвые оба, – оба же «редко» пьющие.
А Наташа, Наташенька, была мила. Строила смешные рожицы и при этом сильно смущалась. Она очень хотела понравиться, и они видели это и делали вид, что принимают всё за чистую монету, но Андрей наверняка знал, что, ложась спать, мать скажет: «Да, очень хочет бедная девочка в городе остаться». «Не дрейфь, мать. Знаешь, сколько у Андрюхи ещё таких девочек будет?» – Отец повернётся на бок и зевнёт.
А Наташа в ту ночь, отдыхая на его груди, скажет, только для того чтобы ему угодить: «Хорошие у тебя родители».
А голосок её дрогнет, и получится неловко, она поспешит с поцелуями и ласками, на самом деле желая лишь побыстрее уснуть.
Скоро, очень скоро, он начал орать на неё и называть сукой, а она стояла перед ним на коленях и преданно смотрела в глаза.
– Почему макароны холодные?!.. 6лядь… сука!
Очень, однако, себе на уме была девушка, ведь тоже зачем-то овечкой прикидывалась, а делала всё по-своему, хоть убей ты её, но нужно было ей обязательно лезть на письменный стол и укладывать в стопочки отдельно книги, отдельно тетради. Разыгрывала потом идиотку и терпела оскорбления, и чем дальше, тем больше.
Всё хорошо было у Андрея, девчонка классная, и в компании, и вообще, но запил он больше обычного и домой, в свою собственную, после бабушки доставшуюся квартиру идти не хотел. А там, в квартире, и подогреваемый через каждые пятнадцать минут, чтобы, не дай бог, не остыл, ужин, и холоднющее пиво, и все радости медового месяца, с восточными, французскими и какими хочешь утехами. Ан нет, засиживался где угодно, в пивных, и даже у Севы ночевал пару раз.
И видел Андрей, что превращается он в какого-то несусветного изверга, но сколько ни говорил себе, что нельзя так, а с собой ничего поделать не мог. Только не бил что, потому что не за что было, слишком исполнительная была.
И заметил ещё Андрей: любила Наташа его подпаивать, незаметно так провоцировала. А как ей иначе было бедной, если посудить? Натурой Андрей, в смысле выпить, пошёл в отца – добрый становился, любвеобильный, всем всё желал подарить – кому деньги, кому любовь.
Надоела она ему – до чёртиков. Давно он выискал все её недостатки. Бёдра у Наташи были неширокие, а Андрею всегда нравились девочки с треугольничком между ног, грудь хоть и упругая, но небольшая, тип лица не восточный совсем, европейский даже, такие Севе нравятся, но он же не Сева. И не в шутку уже, хоть и по пьяне, говорил: забирай! Но тот не хотел, боялся, наверное, «объедок подобрать», тоже болван ведь.
Но поразительно, феноменально, как говорил Сева, жалко было её. Не любил совсем, а жалко, как уличную кошку подобранную, и когда пьяный был, она плакала, а он жалел её и гладил по голове, и готов был всё сделать, лишь бы не плакала, обещал любить и помещал в собственную мечту о яркой заграничной жизни. А в следующий вечер он приходил не в духе и трезвый, и она снова становилась «конченой тварью», сукой и 6лядью.
Через полгода случился у Андрея день рождения, Наташа испекла красивый, с помпушками и завитушками, торт, наделала салатов. Пришли родители. И отец, на кухне, противно подмигивая, выпуская маслянистыми губами дым, щупал почву: не собираетесь, мол… А Андрей отмалчивался. Призадумывался он давно – затянулось, непривычно затянулось. Сначала подыскивал замену. Одна брыкнула, у другой парень оказался, а сейчас и замены не надо, отвязаться лишь бы, а перебиться – не проблема. А из комнаты смех, рассмешила маму всё-таки, и умилённо так щебечут, невестка, блин.
В другой вечер пришёл Сева с пивом и раками. Мода в тот год у них завелась – раки, а разобраться, что в них хорошего? – есть нечего, тарань куда лучше. И так по пиву хорошо ударили, что сами почти раками заползали, и Наталья первая.
– Наташ, за тебя, т-твою красоту! Дрон, тебе повезло…
– Хочш, подарю? Другу дарю, за-бирай!..
– Ха-ха-ха-ха, – и она больше всех заливается: к Севе, так к Севе, а что ж? Если надо… И видно, главное, что они больше на пару похожи. Он интеллигент, сукой называть не будет, тоже в городе живёт, она умница, сам говорит – красивая.
Но у дурня этого комплексы открылись, утром проспался не до конца, пива пить не стал и свалил. И всё потянулось как раньше, и прожили почти год. Осень, зиму, и лето уже начиналось. Стал Андрей тут неладное замечать. А именно – попытки забеременеть. И тогда уже решил – пути назад нет, сворачивать нужно весь этот бурный роман. А привык уже к Наташе, и кто знает, что было бы, если б забеременела. Так и жили бы, наверное, как все живут. Сука и сука – а ты кобель.
Когда посдавали сессии, уехала Наташа аж на три недели домой. И тут понял Андрей, что легко на самом деле жить, и хорошо одному как!.. Беда только – привык к вкусностям, да ничего, пошёл на стройку работать, подсобником, деньги были, и покупал себе то пельмени готовые, то вареники. А ухайдокивался так с кирпичами этими и раствором, что ночью никто уже не нужен, спать, завтра рано на работу.
Конечно, это её ошибка была, тут бы хваткой держать, ослабила, но и у неё силы вышли. А там ведь дом, мама, такое же хамло отец, брат младший, и самый любимый и больше всех её любящий пёс Тотошка. И зачем ей всё это нужно было вообще? Что любила она его, Андрей не верил. В городе остаться? Так ей девятнадцать только, и учиться ещё здесь два года, сама симпатичная – все заглядываются. А прилипла – не отдерёшь. Ты самый лучший – и всё тут. Да какой он лучший?.. Смешно…
Электричка подошла, и Наташа шла к нему, сияющая, загорелая, и на миг пробежала слабина: может, домой, как ни в чём не бывало? Холодно отстранил:
– Мы едем на твою бывшую квартиру.
– Что случилось, Андрей?
– Ничего не случилось, просто ты у меня больше не живешь.
И как она, прямо на перроне, потом в машине, упрашивала его, говорила, что согласна на все условия, но непреклонен был Андрей, запустился уже маховик; ещё там, на платформе, когда подходила электричка и когда он увидел её радостную, защемило; но не сейчас, сейчас он был тем жёстким извергом, которого нашёл в себе с Наташей.
Вместо Наташи хозяйка-старушка давно взяла другую девочку. И что было делать, повёз домой – не бросить же ночью на улице. Спал на кухне, и она приходила в одном белье и становилась у раскладушки на колени.
– Прости меня Андрей. Я готова на все условия. Я всё буду делать.
За что прости?.. дура… какие условия?.. ты и так всё делаешь. Мелькнула мысль опять предательская: давно ведь уже не спал с женщиной, а тут такая готовность, и губы шепчут, и бельё красное кружевное, но нет.
Утром через газету он вызвонил ей квартиру, дал денег и сам отвёз. И на прощанье она сказала почему-то: «Учись хорошо».

***
Многое было в его жизни, но грустная эта история не забывалась. Потом, через несколько лет, когда он работал менеджером и ездил мимо её станицы, подмывало заехать и найти. А зачем?.. Просто чтобы завезти куда-нибудь и ощутить снова это податливое тело и губы.

Глава 14
КАПРАЛ-ШЕФ

Eins, zwei, Polizei,
Drei, vier, Grenadier.
Funf, sechs, alte Hex,
Sieben, acht, gute Nacht…

С руками за спину, в белой фуражке легионера и камуфляже под джунгли, перед строем прохаживается капрал-шеф*, ветеран 13-й полубригады. Суетливые французы выбегают из казармы, застёгивая синие мастерки на ходу.
Капрал-шеф негромко ругается по-немецки: «шайзе…»
Прохаживаясь перед строем вот уже девять минут, он мысленно махнул рукой на этих недоумков – французов.
Русские давно стоят, один к одному. Это крепкие парни. Они не ёжатся от холода, как французы. Капрал-шеф взглянул на русских одобрительно: «Гутэ зольдатэн!» Ему скучно прохаживаться и ждать доходяг-французов. Ему хочется поговорить с русскими.
Поправив белую фуражку, капрал-шеф подходит к строю. Обращается к левофланговому волонтёру:
– Насьоналите?
– Русский.
– Спецнас?
– ВВ, внутренние войска.
– А… Спецнас!
Капрал-шеф идёт дальше:
– Насьоналите?
– Русский.
– Насьоналите?
– Русский.
– Насьоналите?
– Русский.
– Спецнас?
– Артиллерия.
– Спецнас…
– Насьоналите?
– Украина.
Капрал-шеф задумался. Он расправляет морщины под козырьком фуражки. Махнул рукой: – Русский!
– Насьоналите?
– Эстония.
– …Э-э… Русский!
Следующим стоит сенегальский негр.
– Русский?
– Но-но…
Русские валятся от смеха. Капрал-шеф оборачивается к ним с улыбкой на тонких губах. Последние французы выбежали из казармы и стали в строй.
Капрал-шеф обводит строй взглядом. Строго смотрит на опоздавших. Строй замирает. Капрал-шеф поворачивает строй французской командой и французской командой, с выдержкой, командует: «Ан аван… марш!»
Волонтёры идут в черноту самого раннего утра. Подъём здесь в четыре. Русские идут, а сонные французы бредут. Вдруг капрал-шеф командует по-русски: «Стой!» Русские останавливаются, они улыбаются. Французы налетают на их спины. Капрал-шеф приводит строй в порядок, делает внушение французам. Миша Кудинов (здесь он Курский) переводит своим: «…Я говорю русским на французском… они понимают… Я говорю на русском… они понимают… Я вам говорю на французском – вы не понимаете… Говорю на русском – вы не понимаете…»
Строй огибает крыло форта. «Альт!.. Дэми тур а друат!» Строй поворачивается направо. «Рэпо». Капрал-шеф взбегает по ступенькам, стучит в дверь. Окна столовой черны. Наконец вспыхивает свет в прихожей. Доносится ворчанье повара, капрал-шефа впускают. Волонтёры негромко переговариваются…
– Капораль-шеф!.. Капрал идёт…
Капрал-шеф сходит по ступенькам. Улыбается, объясняет для русских: – Мадмуазэль дормир, – приложил руки к уху, – капораль-шеф трэ нэрвоз.
Миша переводит: «Мадмуазель спит, капрал-шеф (повар) очень нервный». Русские смеются.
«Гард а ву!.. Дэми тур а друат!.. Ан аван… марш!» – командует капрал-шеф, и волонтёры идут обратно. Они рассядутся в классе, с автоматом с напитками и пепельницей из старой французской каски, чтобы прийти позже. Раз мадмуазель дормир. Мадмуазель – вольнонаёмная помощница повара. Для француженки это очень даже интересная блондинка.
Белая фуражка капрал-шефа плывёт в темноте. Он шагает справа впереди, с руками, заложенными за спину. Полукеды волонтёров дают только мягкий звук – издалека это как шелест мокрой листвы. Спит старый форт и деревья. Утром здесь пахнет сыростью и красным вином.
Вдруг капрал-шеф останавливается: «Стой!» Оборачивается. Машет вперёд рукой: «Айн-цвай, полицай!»**
Русские весело берут шаг. Французы в недоумении поспешают за ними.

* См.: Прим. авт.
** Слова из популярной в 90-е немецкой песни.

Глава 15
МАРГИНАЛ

Я тогда служил в полку ВВ. Только устроился в часть и ездил с каким-то поручением в штаб округа. Запомнился мне человек в поезде. Не знаю почему. Бывает, сотни таких попутчиков мимо тебя пройдёт, и ни лица не запомнишь, ни говорили о чём. Но что-то мне в его истории запало, и долго потом я над ней размышлял.
Ему было лет тридцать пять. По виду и по разговору с высшим образованием, – не рабочий просто. С плешью, скорее светловолосый, и такой, общительный, с улыбкой, то ли добродушной, то ли хитроватой. Потом я стал примечать людей этого типа – интересно, что похожие внешне люди и ведут себя похоже.
Ехали мы в одном плацкарте, вагон был полупустой. Он завёл разговор. Я больше молчал и думал о своём, но постепенно меня заинтересовала история попутчика, и я передаю её так, как она мне запомнилась, в тех же, по возможности, выражениях.
Колёса приятно стучали, я заметил, когда ты в армии, нравится, как стучат колёса поезда, они убаюкивают душу. Потрясывало. За окном было черно, в вагоне мерцал слабый свет. Я был взбудоражен первой неделей в части, и спать не хотелось. Незаметно для себя я стал слушать.

***
– …Этот пацан был нового типа. Он нигде не работал… Нет, чем-то там таким он занимался и жил нормально. Но на работу никуда не ходил… Он хорошо знал интернет и в этой мутной воде мог вылавливать кое-какой куш. Ещё он спекулировал деталями на компьютер. Но поражало в нём не это…
Он был высокий такой, худой, носил всё время потёртый кожаный пиджак и косичку, знаешь?.. Не курил табак, но покуривал травку – у меня нюх намётан на это дело… Не пил водку, но пил пиво… В общем, был маргиналом.
Да что здесь такого?.. Подумаешь, не работает – на шее же ни у кого не сидит, квартиру снимает, сам питается и одевается. Но…
Он не смотрел телевизор (здесь попутчик сделал многозначительную паузу и удивлённо уставился на меня)… То есть вообще не смотрел… У него и не было телевизора… Мне это было хорошо известно, я тогда жил на одной с ним лестничной клетке и один раз заходил в его квартиру.
Был я его всего лет на пять-шесть старше, но при нём чувствовал себя человеком совсем дремучим, с устаревшими взглядами, – как случайно не успевший вымереть мамонт. Раздражал он меня первое время страшно… Вот как, например, можно не знать, что у тебя такого вот числа зарплата, а такого – аванс?
Да пусть хоть всё сверзнется! хоть дефолт! хоть землетрясение… но ты знаешь, что не оставят тебя без копейки!.. А стаж опять же? а пенсия потом?.. Да что тут говорить…
Помню, перекинулись мы тогда с ним парой слов, я у него табуретки для гостей брал.
– Как жизнь? – говорю, для затравки вроде как.
– Нормально, а твоя?
– Да какая жизнь, – говорю, – работа одна.
– А ты брось такую работу и живи.
Нет! Понимаешь? – брось и живи…
Поражало меня его отношение к людям и к жизни вообще… Парень этот никогда ни с кем не заговаривал. Если кто обращался к нему, отвечал так… рассеянно – как будто издалека… Не видел я, чтобы у него были друзья… Иногда он водил подвыпивших девиц… Тогда мне за стеной было слышно, как и он смеётся… Только через стену я слышал его смех – неприятный такой, отрывистый…
И ни разу одна и та же тёлка не явилась к нему второй раз. Это не проститутки были. Слишком они у двери смущались. И от этого гоготали и матерились. Проститутки всегда культурно себя ведут – как аристократки, знаешь?.. Не так чтобы часто, но регулярно он с ними отвисал.
Я тогда ещё с первой женой не развёлся… Женился я рано, сразу после армии, и она у меня к тому времени сильно расползлась и заплыла жиром. И, понятное дело, у меня от этих смехов и охов за стеной слюнки текли.
Интересно было, конечно, с таким человеком странным пообщаться. Я раз его даже пивом пытался угостить, но он отнекнулся: «Некогда», – говорит. А сам в тот же вечер и пил пиво, только с девчонкой… И девок водил, главное, симпатичных – из тех, что я видел.
Да у нас в городе, конечно, это не трудно – студенток море из колледжа. Какую хочешь, выбирай. Даже в советское время. Что уж сейчас говорить…
Что я самое главное хотел рассказать…
Уже незадолго до того, как он с квартиры съехал, умер у него отец. А родители его, уже пожилые, недалеко жили, через улицу. И мать его пришла, надрывно убивалась, всем нам, соседям, раздавала всякого – что обычно. А меня попросила гроб нести… Я не мог отказаться, хоть я и не люблю этих покойников… ещё с армии, когда у нас один солдат повесился, а я был дневальным, и мне его пришлось снимать. И вообще я похорон не любил никогда. И я бы отказался, если бы заранее причину придумал. Но эта женщина меня своим надрывом и слезами врасплох застала.
Ну, ничего, конечно, со мной страшного не случилось там. На покойника просто старался особенно не смотреть. И вот парень вот этот, что меня больше всего тогда поразило, у гроба, и даже у самой могилы, совершенно спокойно себя вёл… Нет, то, что он не плакал, это нормально – это по-мужски. Но видно, когда человек сдерживается из всех сил, сам переживает, а этот такое лицо имел… как всегда. И вообще держался так, как будто пришёл на скучное собрание по поводу побелки бордюров возле дома, представь…
Нет, так он и мать под руку вёл, и выпил со всеми. И когда уже разговор посторонний пошёл, и среди не близко знавших соседей уже смех стал появляться, после выпитого, он встал и ушёл в свою квартиру.
Я потом думал, может, не родной он сын… Или отчим, или приёмный… Но теперь понимаю – просто он такой человек был – безразличный ко всему. Даже к смерти своих собственных родителей. Такого вот нового типа человек. А сейчас таких много стало…

***
Я тоже был лет на шесть моложе своего попутчика.
После Чечни я купил квартиру и зажил почти так же, как жил парень, названный маргиналом. Я стал спокойно относиться к смерти, даже близких людей, и когда старался изобразить на лице гримасу утраты, сам себя за это ненавидел.

Глава 16
НОРМАЛЬНЫЙ

В канцелярии второго батальона писарь Лена Халяпина заполняла ротный журнал. Слева от неё на стуле томился лейтенант Кудинов, три дня назад устроившийся в полк.
– …Там намного лучше… – говорила Лена.
– Где там?.. – Кудинов брал из книжного шкафа чью-то фуражку и пробовал ногтем прочность крепления орла к тулье.
– В ГУВД…
«От школьной программы вернулась к мужу», – соображал Кудинов и спрашивал, чтобы что-то спросить:
– Он там тоже на майорской должности?
– На капитанской… Не карьерист он у меня, видишь… Дурные вы все, мужики… Ты только пить не начинай – сопьёшься.
– Почему сопьюсь?
– А здесь все спиваются. Которые нормальные.
– А я нормальный?
– Нормальный… Видишь, видно по тебе…
Болтливая писарша отставляла журнал, смотрелась в зеркальце, пудрилась, подкрашивала губы: «Личико на мордочке нарисую…» Рассказывала то о математичке, замучившей сына математикой, то об удивительных ценах в Белоруссии. Вспоминала былую службу.
Начинала служить Лена с мужем на зоне. Когда ещё полк был конвойным. И там было хорошо.
– А здесь?..
– А что здесь?.. Здесь цирк бесплатный. Только никому не весело почему-то… Сам увидишь… Зря ты сюда пришёл.
В окно пробивались приглушённые команды. На плацу строился жидкими батальонными, дивизионной и ротными колоннами полк. От январского воздуха из форточки хотелось поёживаться. Но всё равно было душно.
– Командир полка у нас дикорастущий, – продолжала Лена.
– В смысле?.. какой?..
– Видишь, молодой-прыткий, с лапой на верху. Из академии к нам прибыл… Дикорастущий, потому что растёт как баобаб – карьерист. Здесь быстренько всё завалит, пойдёт на повышение. Там всё завалит…
– Он в Чечне сейчас?
– Приехал… На выходных. Скоро появится…
– А ротный был в Чечне?
– Борисенко?.. Зачем ему там быть?.. Ему и здесь хорошо. Он у нас с бойцов капусту стрижёт. Они сейчас с выезда богатенькие буратинки… Видишь, уже машину купил…
Резко открылась дверь (Кудинов вздрогнул). Зашла женщина в камуфляже:
– Ты слышала?.. Боец погиб на выезде…
– Откуда?
– Из третьего батальона.
– А-а… Это не наш… Чай будешь из термоса?..
Кудинов бросил на голову шапку, взял бушлат.
– Ты куда?.. Борисенко сейчас придёт с построения.
– Сейчас прийду…
Застёгиваясь, Кудинов посмотрел на себя в зеркало в бытовом уголке, выровнял на голове новенькую шапку.
В расположении на заправленных кроватях лежали солдаты – человек пять или шесть. Один какой-то заморенный солдат сидел на табурете и иголкой с ниткой на всю длину руки подшивал подворотничок.
«Не наш… богатенький… из третьего батальона буратинка…» – бормотал Кудинов, идя по узкому коридору, мимо туалета, душевой, потом мимо поста дежурного и помещения столовой.
У КПП дневальные скрежетали лопатами – счищали с асфальта мокрый пепельный снег. Прошёл строй солдат, с автоматами, в бронежилетах и в касках, нахлобученных на шапки. Старший лейтенант покрикивал: «Подтянись… Белкин!.. Ногу взяли!..» Открывали ворота. В них с визгом въехал уазик, выкрашенный в милицейские цвета.
Отдав честь какому-то подполковнику, Кудинов вышел за КПП.
В кафе-закусочной он взял кружку пива. Подумал и попросил пятьдесят грамм водки. Есть не хотелось.
Здесь не было кондиционера, была открыта дверь. Играла блатная музыка. Пьяный майор, дымя сигаретой, говорил, что на «боевые» нужно брать не машину, а дачу без прописки: «Обязательно дачу, а не квартиру!» С ним соглашался капитан – квартиру могут и так дать – всякое бывает. Другой капитан, в зимнем камуфляже, отстаивал машину.
– Вы нахватали блин-уже этих машин!.. И бьётесь один за другим по пьянке!.. – разъярялся майор.
Были и штатские – два пролетарского вида мужика, закусывающие сосисками, и компания студентов в углу.
Кудинов сидел у большого окна, рассматривал улицу.
Там бурлила жизнь. Люди шли на рынок и с тяжёлыми пакетами спешили на остановку автобуса или к маршруткам. Улыбающийся парень вышел из торгового павильона с букетом алых роз. Выезжали на тротуар и разворачивались замызганные машины.
На той стороне дороги знакомый Кудинову прапорщик долго покупал у бабушки сигареты: выронил пачку, нагнулся за ней, снова выронил.
У маршруток девушка с длинными ногами под короткой шубкой заигрывала с водителем. Девушка обернулась и оказалась некрасивой.
Дорогу перебегали школьники и собака. Загородив тротуар, солидный армянин в норковой шапке с достоинством ел пирожок. Его обходил идущий в закусочную капитан Борисенко.
«Нужно было взять сто», – подумал Кудинов, отхлёбывая ёрш.

Глава 17
В ВЕДЕНО

На траве, расстегнув кителя под апрельским солнцем, полулежат старший лейтенант Лихолат и майор Сосновников.
Сосновников, помятый и красный, говорит Лихолату, маленькому и сердитому: – Вышел приказ: всем чернобыльцам орден Мужества. Мне Обойщиков: «Пиши наградной»… Мы с Полуэктовым. Водки. Захреначили наградной… Посылаем… Звонит Обойщиков: «Ты чё-то слабо написал. Не тянет на Мужество. Перепиши»… Я Полуэктова. Водки… Захреначили новый наградной. Посылаем… Звонит Обойщиков: «Ты чё охренел?!.. Тут как минимум на Героя, а максимум ещё награду не придумали такую. Перепиши»… Я Полуэктова, водку. Хренячим средний наградной. Отправляем… Ни ответа, ни приве…
– Восьмая командировка!.. – перебивает Лихолат, – Да… я в атаку не ходил… Но делал… что надо делать… задачи-6ля… Хоть 6ы нахер «За охрану о6щественного порядка»…
– Да это херня…
– Нормальная медаль! – Лихолат ёрзает на траве и дуется как карапуз, лишённый игрушки.
Два солдата в защитных майках проносят флягу с водой. Бойцы из разведроты заходят на новый круг. На их лоснящихся торсах в такт качаются новенькие жетоны. Они бегут круг за кругом, как часы с маятником.
К Лихолату и Сосновникову подходит капитан Борисенко с лицом побрившегося весёлого орангутанга. (Я думаю, что Борисенко умеет шевелить ушами.) Солдаты с флягой шарахаются от бегущих разведчиков, разливая воду. Лихолат кричит: «Ты чё ахринел, боец!?» – и порывисто сдаёт карты.
Борисенко улыбается сердитому виду Лихолата. Или он улыбается от весеннего солнца и молодости… а может от всего вместе, и от известия, что сегодня не поедем – Борисенко трусит ехать в батальон и рад каждому лишнему дню в Ведено. «Ни хрена не поедем сегодня», – говорит Борисенко, потягиваясь за веером карт.
Я не подхожу к ним, я «пиджак», и они меня не замечают. Мне неуютно, я хочу побыстрее в батальон.

Глава 18
КАПИТАН КОРНЕЕВ

Я и несколько бойцов были выгружены с брони на горную дорогу у одного из наших взводных опорных пунктов. Сопровождающий капитан должен был половину солдат и часть почты везти на следующий ВОП, но вышедшему к нам офицеру он передал поручение отправить бойцов при случае дальше, запрыгнул на бэтэр и уехал.
– Ну что ж, пойдёмте.
Обращение на «вы» приятно удивило меня и сразу расположило к офицеру. За два месяца в полку я уже привык к тому, что и старшие лейтенанты, и капитаны, и майоры – все друг с другом на «ты» и при солдатах называют себя Вадиками и Димами. Позже мы, конечно, перешли на «ты», но первое благоприятное впечатление об этом человеке навсегда осталось у меня и сопротивлялось потом всему тому, что говорили о нём плохого, как и всегда злословят сослуживцы о каждом за глаза.
Я, с большой малоподъёмной сумкой на плече, и следом бойцы, стал подниматься на ВОП за офицером. Это и был капитан Корнеев, о котором я уже слышал и в чьё распоряжение, с последующей его заменой, поступал. На вид ему было лет тридцать, а пожалуй, и больше; он был в афганке навыпуск без знаков различия, ремня и автомата. С десяток солдат – некоторые из них были по пояс раздетыми, остальные в расстёгнутых кителях, и все без оружия – стояли на скате, чтобы, как водится, «по-стариковски», принять необстрелянное пополнение, получить письма и найти земляков. Лишь наличие пулемётчика в окопе с амбразурой могло говорить мне о том, что я попал на опорный пункт в Чечне; впрочем, солдат у пулемёта вальяжно развалился и положил каску на бруствер.
Тогда, переполненный впечатлениями от полёта в «корове», от позиций полка, с врытыми в жёлтую глину БМП, на высоте над большим чеченским селом, от езды в колонне, всего этого обилия вооружений и от смутного ощущения дыхания войны; разбираемый рвением молодого офицера, видевшего ещё смысл в своей деятельности; обладающий свежей энергией, направленной на то, что кажется нужным, подспудно я отмечал недостатки службы.
За мелкими серыми ветками деревьев скрывалась полевая кухня, стояло подобие стола – доска на пнях; с приделанной к дереву перекладины спрыгнул длинный рыжий боец. Капитан в шутку, но больно ударил рыжего под дых, тот согнулся надвое и через смех завыл. Мы вошли в землянку.
В землянке на кроватях лежали сержанты-срочники, как позже я узнал, Тёма и Кошевой; капитан согнал белобрысого Тёму с кровати, которую определил мне.
– В этом углу не так течёт.
Нашёлся и спальник, я быстро устроился и, осторожно обойдя железную печку с жестяной трубой, выведенной в потолок, сел напротив капитана на стул. Корнеев писал что-то в тетради, готовил ВОП к сдаче, гонял поварёнка распоряжениями о чае, вызывал вышедшего из землянки от греха подальше Кошевого, давал указания по боеприпасам. По реакции бойцов видно было, что они боятся своего командира.
Из маленького окошка свет пыльной струей падал на лицо Корнеева, несколько одутловатое, простое, носившее тот налёт недовольства, который всегда в лицах военных людей, но без наглости и напыщенности. Глаза капитана не были окончательно потухшими, как у большинства офицеров его возраста, и из-под угрюмо сдвинутых бровей смотрели не зло. Капитан был небрит и вообще выглядел по-домашнему, как будто находился на загородной даче (и на дорогу он выходил в домашних матерчатых тапочках). Отталкивали дачный мирный образ висевший над кроватью капитана автомат, граната на столе и стоявшие повсюду в землянке, под кроватями и у входа, ящики и цинки с патронами; один цинк был открыт, и я брал в руки и рассматривал патроны – это были трассера. Корнеев оторвался от своих подсчётов и спросил, как мне показалось, со смущением:
– А водка есть у вас?
К моему сожалению и ещё большему сожалению капитана, я должен был ответить, что водки не осталось, что партия добиралась в Чечню так долго и в полку так долго ждали колонну на ВОПы, что обе мои бутылки с водкой и даже полуторалитровка тестевского самогона закончились.
– Да, это плохо… Плохо. – Чувствовалось, что капитан после моего прибытия долго ждал, чтобы спросить о водке, тянул, и вот теперь не мог скрыть разочарования. Но однако на меня он не обиделся, списав всё на превратности судьбы. – Ничего завтра пошлю Тёму, достанем.
После обеда, состоявшего из каши с тушёнкой (наш, офицерский, стол, кроме того, усиливали сельдь в масле и внушительный кусок сыра), я был представлен взводу и сказал вдохновенную речь о близости коварного врага (о которой за несколько месяцев службы на ВОПах бойцы позабыли), о создании непрерывной круговой обороны и соблюдении дисциплины. За дисциплину я взялся тут же: застегнул всех, запретил снимать на позициях кителя и обязал постоянно находиться с оружием. Очень согласный со всем этим Корнеев сказал, в свою очередь, что теперь у них есть командир взвода:
– …Все его приказы выполнять беспрекословно и ко мне обращаться только в самом крайнем случае. Понятно всем?!..
Бойцы без воодушевления выцедили «Понятно» и разошлись выполнять поставленную задачу, всегда одну на взводном опорном пункте – углубление старых окопов и рытьё новых. Я же с рвением взялся за руководство и к вечеру уже имел дурную репутацию у солдат, привыкших у капитана к расслабленному ритму службы. Корнеев за три месяца в Чечне от всей военной деятельности устал и почти устранился, ему уже не было до окопов дела. Потом я узнал, как морально тяжело именно на четвёртом месяце в Чечне, как притупляется инстинкт самосохранения и всё валится из рук, позже это проходит, но лучше всё-таки смениться.
На следующий день я старшим на бэтэре с притороченной к нему сзади бочкой ехал за водой и за водкой. Почувствовал я себя неловко, оттого, что ничего не знал о том, как должен себя вести старший брони; но я сообразил, где командирское место (впереди справа), водитель мне заботливо подал из люка одеяло-подстилку. Тёма уселся слева от меня. Он был расслаблен и небрежен. Я успокоился и положился на его опыт, тем более что быстрая езда, ветер, обдувавший лицо, увлекли меня. По сторонам возвышались горы, только начинавшие покрываться зеленью (все ждали этой зелени – «зелёнки» – говорили, что война вспыхнет с новой силой), справа внизу под дорогой текла мелкая горная река. Мы въехали в небольшой посёлок Биной. День был ясный, по-летнему солнечный. У колодца развернулись, бойцы стали набирать воду. Самые обычные дома, низкие, с невысокими крышами, как хаты в донских станицах, в огороде женщина копала, старики сидели на скамейке. Я смотрел на людей, а они смотрели на меня, в их спокойных взглядах не было враждебности. Я держал в руке автомат и стоял на чужой земле; чувство силы, опасности, гордости, чувство русского офицера, на которого смотрят, смешались во мне. Вероятно напоказ, я даже пытался командовать, но Тёма и бойцы не первый раз ездили сюда за водой и знали всё лучше меня.
За водкой мы поехали в другой посёлок, Сержень-Юрт. Там был рынок. Проезжая мимо ВОПа, на который вчера не доехало пополнение и почта, мы остановились и слили им половину воды. Я не слезал с брони. К бэтэру подошли бойцы. Они здоровались с моими. Выделялся коротко стриженный, накачанный, в чёрной майке, очень бойкий и, судя по всему, авторитетный. Он не обращал на меня никакого внимания и, когда все уже забрались на броню, фотографировал нас (боевой, наверное, получился снимок).
Бронетранспортёр въехал в широкую безлюдную улицу Сержень-Юрта, промчался по ней мимо мрачно-молчаливых кирпичных домов и остановился у рынка. Бойцы, не ожидая команды, посыпались с брони. Торговки – чеченки средних лет в тёмных косынках и платьях – были неулыбчивы и немногословны. Тёма и Каштан (Каштанов) набирали быстро сигареты, печенье и сладкую воду, остальные прикрывали. Я по названой чеченкой цене взял три плоские бутылки водки «Балтика».
Весь рынок состоял из четырёх торговок, продававших одинаковый товар в скромном ассортименте. Кроме двух сортов кофе, сигарет и мелочи вроде печенья широко был представлен наш армейский паёк: говяжья тушёнка, сгущёнка и рыбные консервы. Мы, единственные в тот момент покупатели, уложились не более чем в пять минут, бэтэр развернулся и помчался восвояси, поднимая пыль. Довольные бойцы делились впечатлениями. Так впервые я побывал в этом имевшем дурную славу ауле, не раз попадавшем, и до, и после, в сводки чеченской войны.
– Как съездили? По глазам вижу, что удачно.
Не знаю, сияли ли мои глаза, но капитан оживился не на шутку.
– Петручио!
– Я, тарищ капитан.
– Ужин когда у нас?
– Всё уже готово, только компот доварится.
– Где ты видел, Петручио, в армии на ужин компот? Компот бывает
только в обед. Давай, строй всех, с котелками!..
Мы большими порциями пили заметно разбавленную водку, закусывали моим привезённым из дома салом, сыром и тушёнкой. После первых кружек выходили стрелять по бутылкам, и я стрелял хорошо.
Смеркалось. Мы распивали вторую, и капитан Корнеев постепенно становился Игорем, а я Сан Санычем, хотя Санычем никогда не был.
Оказалось, что Корнеев стал командиром ВОПа необычным образом. К нашему полку он не имел никакого отношения, а служил в Питере в каком-то управлении. Его направили в Моздок как замполита-психолога с гуманитаркой, со сроком командировки один месяц. Но где Моздок, там и Чечня, а где месяц, там и три. Занесла его нелегкая в наш полк, а в полку замполитов и психологов и своих хватает, а командиров взводов – наоборот, не хватает. Вот и попросили временно, а это дело известное.
Тяготился Игорь страшно всем этим командованием, на своём спокойном месте капитан давно отвык от личного состава. Успокаивал он себя только тем, что за каждый день в Чечне нам начислялось 950 рублей. Каждое утро Корнеев высчитывал, сколько он заработал сегодня, и только это придавало капитану силы. Меня его подсчёты забавляли. Нужно сказать, что тогда на слуху у всех были разговоры о появившихся всего несколько месяцев назад огромных для военного человека «боевых» деньгах, многие не скрывали, что едут в Чечню на заработки. И отношение Игоря к своей боевой деятельности не казалось противоестественным.
Узнал я ещё, что Игорь, как и я, военное училище не заканчивал, но не потому, что учился в университете, а потому, что служил десять лет прапорщиком по комсомольской линии, по этой же линии, ставшей воспитательной, и перешёл в штаб, а оттуда его направили на трёхмесячные курсы – получил лейтенанта, потом, через два года, старлея, и совсем недавно, перед командировкой, – капитана.
Мы пили водку из третей бутылки и переходили уже из той стадии опьянения, в которой говорят о женщинах, в следующую. Лицо Корнеева всё больше становилось дубовато-воинственным.
– Сан Саныч, а ведь противник не дремлет!
– Не дремлет?
– Не дремлет!.. Надо потрепать его… Давай по последней… разливай, чё там, и в бой!
– Давай. За нас…
Через минуту Корнеев снимал трубку и накручивал аппарат полевой связи.
– Товарищ майор? Сергей Евгенич, разрешите открыть огонь?.. Есть уничтожить!.. Есть поддержать огонь!..
К майору Головченко вчера тоже приехала «замена» в виде замполита батальона Лихолата. И там, на РОПе, наше руководство очевидно находилось в той же фазе воинственности, что и мы.
– Никакучий тоже Головченко. Сам кричит, чтобы я его поддержал огнём. По нему противник собирается нанести удар… Кошевой!!!
– Я, тащ…
– Елагина ко мне! Всех сержантов давай сюда!
– Понял.
– Не «понял», а «есть», тащ сержант!..
Я шёл во тьме через дорогу за Кошевым на позицию ЗУ-23. Расчёт уже приноравливался. Два длинных спаренных ствола поворачивались влево-вправо, опускались в направлении реки и устремлялись в звёздное небо. Нас у зенитки собралось человек семь-восемь – целая боевая группа. Коренастый сержант-зенитчик Елагин с Корнеевым уточняли цели. Капитан ждал выстрелов РОПа. Наконец из-за горного массива потянулись трассирующие ленты.
Тишина взорвалась. «Огонь!» Зэушка задрожала, огненные пунктиры понеслись в заснувшие горы на другом берегу реки. «Огонь!»…
Зрелище было потрясающим. С РОПа взметнулись две осветительные ракеты – зелёная и красная. Корнеев выхватил из рук бойца автомат и забил длинными очередями в след светящихся трасс. Потом в руках капитана оказался пулемёт ПК. Сотрясаясь от толчков тяжёлого пулемёта, во вспышках, в свете ракет, он на миг выходил из тьмы и снова превращался в беснующийся силуэт. Все уже стреляли из автоматов, и я тоже в упоении разряжал магазин в чёрные вершины…
Служба с Корнеевым нравилась мне. Капитан предоставил мне полную свободу действий. Под моим руководством началась отрывка хода сообщения от землянки к позиции ПК и противоосколочной щели (я где-то по пути на ВОП услышал о миномётных обстрелах, которые, как потом оказалось, если и случались, то из-за «высокого мастерства» наших же полковых миномётчиков).
Работа шла медленно, каменистый грунт постоянно требовал кирок и ломов, их не хватало (кирки ломались, а ломы бойцы по своей расхлябанности зарывали в бруствер); но я не унывал и заразил даже, на сколько это было возможно, своей энергией солдат. Самые отъявленные разгильдяи у меня из-под палки тоже копали. Я боролся с автономией приданных зенитчиков и пэтэбэшников. Требовал от них работы на общих позициях. В целях маскировки я запретил ношение незащитных золотистых кокард (один боец даже умудрился нацепить значок отличника и классность, а Кошевой так начистил бляху ремня, что чеченский снайпер мог бы, наверное, ослепнуть). За этим всем я строго следил, выдирал кокарды из кепок, забирал незащитные сержантские уголки.
Корнеев ни во что не вмешивался, а являл на ВОПе устрашающую силу (он легко, за любую провинность, избивал солдат). Капитан целый день спал, слушал музыку (полуразбитый «трофейный» магнитофон), метал в дерево нож или читал мою «Мастер и Маргариту» – эдакий барин в деревне. Меня такое положение дел вполне устраивало.
Я видел, что Корнеев во всю собирается домой. Головченко и Лихолату он всячески расхваливал мою работу, доказывая, что я отлично справлюсь и без него; каждый день он выходил на полк и спрашивал, нет ли приказа по нему. В душе я, совершенно эгоистически, не желал отъезда Игоря. Мы сошлись уже с ним, он был начитан, здраво рассуждал, в общем – был интересным собеседником; да и боялся я, конечно, остаться один. Тяжело одному офицеру со взводом в таком удалении от базового центра, даже опытному, а опыта у меня не было никакого: на срочной службе, восемь лет назад, в мои обязанности входила забивка баллонов сжатым воздухом, что никак не могло пригодиться в чеченских горах.
По ночам меня будил дежуривший сержант – Тёма или Кошевой, и мы вместе шли проверять посты. Я относился к этой обязанности ответственно, не ленился подниматься на самые дальние посты, не обращая, случалось, внимания на ливень. Часовые почти всегда спали, сержант пинал их ногами; утром я читал перед строем лекцию, красочно приводил собственного изготовления примеры вырезанных ВОПов, рассказывал о проспавшей роте десантников, погибшей не так давно в Аргунском ущелье (проспали ли они, я не знал, а от кого-то слышал, но так мне нужно было для внушения); я спрашивал у них – кто хочет стать Героем России посмертно?.. Желающих не было, но в следующую ночь посты вместо окликов всё равно издавали похрапывания.
Позиции наши были крайне неудачными, располагались на двух вершинах, зэушка вообще стояла на отшибе, за дорогой, – совершенная бессмыслица была в этой навязанной командованием полка диспозиции. Посты располагались так, что мимо них к землянке, центру ВОПа, легко можно было пройти с любой стороны, и по-другому посты, самое главное, выставить было невозможно. Мин в полку не было, гранаты на растяжку нам ставить не разрешали.
В один из дней мы с Корнеевым пошли всё-таки ставить растяжки между вершинами и по скату, под которым находилась землянка. Неспокойно как-то начало становиться, вроде бы на самом деле обстреляли ночью первый ВОП (наш считался вторым).
– Ну их на xуй с их приказами!.. Сами пусть здесь посидят с пятнадцатью бойцами… – Корнеев вытащил из-под кровати ящик, взял оттуда несколько гранат, достал моточек тонюсенькой птуровской проволоки, и мы пошли на минирование.
По низине мы прошли мимо огороженного плетнём места для умывания, «туалета» – ямы с положенными на неё досками, и в гору стали углубляться в серый унылый лес.
Сырой от прошедшего ночью дождя валежник глухо хрустел под ногами, изредка шумно падали отжившие ветки – тогда мы невольно останавливались и прислушивались. Корнеев заметно крадущейся походкой шёл первым, всматриваясь под ноги и в пространство между деревьями, я – следом за ним.
– Взрывпакеты взрывал в детстве из магния?.. То же самое…
Капитан показывал мне, как закрепляется граната, натягивается от дерева к дереву проволока; он делал всё сам, и в наиболее ответственный момент, когда от неосторожного движения руки взрыватель мог сработать, заставлял меня спускаться и заходить за дерево. Я сопротивлялся, но Корнеев умел добиваться своего.
– Ты всё и так понял. Нечего лишний раз… успеешь…
И я, отойдя на несколько шагов, с замиранием сердца следил за тем, как сосредоточенно колдует Корнеев над миной. Его спокойствие, уверенность невольно вселяли уважение к нему. Я знал, что до командировки он никакой подрывной подготовки не проходил и что сейчас самостоятельно впервые ставит растяжки. Позже, вероятно, отчасти именно из-за впечатления этого дня, я не мог поверить рассказам о трусости Корнеева и защищал его. Но как относительно всё в этом мире, и особенно на войне…
Вставал я рано, делал зарядку, дышал чистейшим воздухом на склоне в лесу, брился. Корнеев спал до завтрака. Потом мы ели, я разводил бойцов на работы, шёл их проверять и науськивать, чтобы действительно копали, а не имитировали, и приходил к Игорю в землянку. Мы пили дрянной растворимый кофе, на самом деле бывший пережжённым какао, разговаривали.
Помню, что Игорь рассказывал о своих двух дочках, он скучал по ним, – особенно по младшей. Мы говорили о жёнах, о «боевых», о бестолковом командовании и бойцах, о «Мастере и Маргарите» (Корнеев очень любил эту книгу и перечитывал её несколько раз). Каждый рассказывал смешное из своей жизни, говорили о проблеме супружеских измен, драках, кадровых офицерах (закончивших военные училища и чересчур этим гордившихся), Петербурге и срочной службе. По вечерам мы иногда стреляли из автоматов или снайперской винтовки по бутылкам. Водку больше не пили – не ездили за ней.
Как-то под вечер позвонил Лихолат. Корнеев взял трубку.
– Ну, как лейтенант у тебя там (мне был слышен его хриплый голос)?
– Александр?.. Молодец, хорошо работает, по семь шкур с бойцов дерёт…
– По-моему, ты меня наёбуешь… Ладно… Пришло распоряжение… Подготовь на бойцов: там человека три – больше не надо – отличившихся… на медали наградные… И на себя – на «Мужество». Нормально отработал… Я завтра поеду на первый, заберу…
В следующий день я занимался наградными листами. Отличившихся бойцов у нас не было, но приказ есть приказ, и мы выбрали самых толковых из дембелей: Кошевого (Тёма пролетел за свой дерзкий характер), Гамиятуллина и Данилова. В любом случае они проторчали в этих горах по шесть месяцев, перенесли в своих рваных бушлатиках мерзкую слякотную зиму, вшивели, закопчённые грелись у ядовитого солярного пламени, выдержали несколько переездов, и не их вина, что не выпало на их долю боев. Дембель есть дембель. У других ещё будет возможность отличиться, а эти отслужили и заслужили, – в этом я не сомневался.
На Гамиятуллина легко было писать наградной: в начале кампании он участвовал в зачистках. Кошевому я сделал упор на умелое руководство подразделением в боевых условиях, а вот с Даниловым пришлось повозиться. Неприметный был солдатик, послушный, нигде не участвовал, а помогал повару на кухне, но что-то и о нём написал героическое.
Пока я расписывал несуществующие подвиги солдат, Корнеев в землянке сочинял наградной на себя. Делал он это в полной секретности. Перспектива получить орден ему пришлась по душе (он не лишён был честолюбия), писал и, как школьник, закрывался от меня, но сказал:
– Посидишь тут три месяца, и тебе будет что написать.
Всё-таки я потом у него выспросил – где-то на кладбище работал снайпер, и Корнеев «выдвинулся и подавил огневую точку», то есть стрелок этот стрелять перестал, и ещё что-то там в этом роде написал тогда Корнеев, по большому счету, так же, как и я в солдатских листах, из мухи раздув слона.
Такая лёгкость с награждениями, возможность и самому получить награду (даже без особенных заслуг) распаляла меня тогда. Но всё это оказалось лишь призраком, пронёсшимся по блиндажам и землянкам из какого-то высокого штаба. Не награждали нас, а ругали и наказывали. Война была работой. Нашей работой, и больше ничем – если не вдаваться в рассуждения о её бессмысленности и преступности.
Получил ли Игорь этот орден, я не знаю. Вполне мог получить (он пробивной мужик был), если подписал наградной у командира полка, а потом увёз в своё управление. Бойцы же медалей, точно, не увидели. Не нужны их наградные стали уже на следующий день, Лихолат за ними и не приехал. Солдат в Чечне вообще редко награждали, если только на крупных операциях или раненых (и убитых – посмертно).
В последнюю ночь на ВОПе капитана Корнеева я, уже не помню почему, пошёл проверять посты один, без сержанта, и впервые ударил солдата, контрактника-чмошника, который улёгся на посту спать, тут же после того как я его проверил. С первого ВОПа слышались отдалённые глухие выстрелы, били из тяжёлого оружия, АГСов. Связи не было.
Утром, как ужаленный, мимо нас пронёсся на бэтэре командир первого, старший лейтенант Изюмцев. Тогда уже у меня как-то нехорошо стало на душе.
Изюмцев, напуганный ночным обстрелом, выпросил в полку меня и солдат (которых так и не дождался от Корнеева со дня моего приезда). И я, получив по телефону подтверждение у Лихолата, попрощавшись навсегда с Игорем, отправился с тягостным чувством, под злорадные ухмылки освободившихся вдруг от излишней опеки бойцов на первый ВОП, который в скором времени принял в самостоятельное командование. На этом ВОПе я нашёл солдат задёрганных мелочным и жёстким Изюмцевым, озлобленных, не понимающих никаких слов, кроме матерных, а подчиняющихся только крепкому кулаку. И я, немного помявшись, уже вовсю дубасил солдат, не хуже Корнеева, и не хуже Корнеева потом их распустил.
Однажды, когда Изюмцев ещё не уехал, к нам на первый ВОП приехал наконец ставить настоящие мины – монки и озээмки – начальник инженерной службы полка капитан Мансуров. Мы все втроём лазили по расщелине за дорогой у реки, ставили растяжки, а когда возвращались на ВОП, мимо проехал корнеевский БТР. Тёма, опёршись о башню, лихо сидел на командирском месте, его белобрысые волосы развевались на ветру. «За водкой», – пронеслось у меня в голове.
– Куда это они? – недоумённо спросил Мансуров.
– В Сержень-Юрт, наверное, – ответил я.
Мансуров пришёл в ещё большее недоумение:
– Ни фига себе!.. А кто старший на броне?.. Этот что, белый, контрактник?
– Срочник…
Вскоре один из ВОПов нашего батальона, прикрывавший мост через реку, сократили за недостатком людей, и его командир, мой ротный, капитан Борисенко, сменил Корнеева.
Потом возмущённый Борисенко рассказывал, что Корнеев умчался с ВОПа, не утруждая себя передачей вооружения и всего остального, ничего не пояснив ему о минных полях и бестолковых позициях, разбросанных по двум высотам, и с зениткой на другой стороне дороги.
Когда летом, после трёх с половиной месяцев командировки, я, загорелый как чёрт и обстрелянный, пил в ПВД прощальные чарки дагестанского коньяка местного разлива (с привкусом ванилина), прапорщик, бывший с Корнеевым на ВОПе с его приезда, ехидно рассказывал, что капитан был трусоват, первое время пугался каждого шороха и от выстрелов прятался в землянку, и снайпер тот на кладбище был не снайпером вовсе, и Корнеев в той истории вообще ни при чём. Я стал спорить с ним, и мы, оба пьяные и заменяющиеся, бросились друг на друга с кулаками.
Мы не проломили друг другу черепа, не свернули челюсти и носы – нас разняли.

Глава 19
БЕЗБАШЕННЫЙ

Недели две уже Безуглов был на выезде. ВОП ему не доверили, а придали на усиление к прапорщику. Так-то Безуглов командир взвода, но прапорщик, конечно, всем управляет. Солдаты его называют – командир, а Безуглов так. Ничего, примерился. Сначала только самолюбие задело. Думает – прапорщик ещё в первую воевал, буду хорошо делать, что нужно. Пока ещё не знал, что нужно, а увлекался то тем, то этим.
Поделили они ночь на две половины. Прапорщик отдал молодому лейтенанту более лёгкую первую смену: «Будем это… так службу нести. Первые полночи ты посты проверяешь, вторую – я. А то это… уснут они, всем тут горло перережут». Хорошо. Так и несут.
Бить солдат Безуглов не решался, а слова на них не действуют – тоже вымотались за день не хуже. Есть дальние посты на пригорках, вроде секретов. Пока на один пост подымешься, на том, что уже был, солдат уснул. Автомат под себя подальше спрячет, ремнём обмотается, руки как-то обмотает им – пусть режут его, автомат не отдаст. Русский солдат на посту. Летёха, думает, по характеру мягкий, неопытный, не так давно из училища, можно слегка покимарить.
Безуглов отмаялся своё дежурство, разбудил прапорщика, лёг на кровать. Бушлатом накрылся. Провалился в сон и тут же вскочил. Приснилось что-то. Там иной раз такое приснится, что схватишься во сне за гранату – хорошо, если чеку не выдернешь.
И вокруг как-то странно. Тихо. Обычно пальба отовсюду – привыкаешь к этому. А тут тишина. Даже сова не гугукнет. На соседней «Рапире-7» всю ночь стреляют на каждый шорох – вырезали их что ли? Вызвал по рации «Рапиру» – всё нормально. Вышел из блиндажа. Ночь стоит, небо звёздами усыпано. Сидел, печку топил до утра. Сон и от тепла не берёт, мысли в голову лезут.
С утра он патроны считал на постах и на пункте боепитания, рапорт составлял – комбат требовал. Потом ещё что-то. Пообедал. После обеда взялся с солдатами окопы рыть. Тут уже прапорщик говорит: «Ты это… хватает бойцов тут. А надо нарисовать это… схему огня». Безуглов отдал лопату бойцу, пошёл рисовать схему огня.
ВОП высоко на обрыве, весь как на ладони с окружающих гор. Правда, расстояние от них довольно большое. Безуглов расположился на самом открытом месте, в центре ВОПа, чтоб сектора обстрела были лучше видны. Сидит в складном кресле, наносит на схему ориентиры. Всё, где надо, под линейку, где надо, в цвете. Хорошо получается – в училище они проходили на военной топографии. Жарко. Весна ещё, а солнце палит как летом. И так его, конечно, в сон и сморило.
А Безуглов носил тёмные очки. Посмотрел, наверное, американский фильм про Вьетнам и думал, что и у нас это будет неплохо в Чечне. Когда схему рисовал, очки сдвинул на лоб. Решил передохнуть, откинулся на спинку, очки на глаза сдвинул и уснул. Со стороны посмотришь – сидит лейтенант в кресле. Будто бы обозревает, как солдаты роют окопы. И тут начинается обстрел ВОПа.
Полоснули из автомата. И потом как будто из пулемёта. И одиночными: туф, туф. Пуля ударила во что-то деревянное, другая срикошетировала – взвизгнула. Все в окопы хлынули, головы попрятали, надели кто каски. Война идёт настоящая. БМП из пушки во все стороны горы прочёсывает. Грохот стоит. Солдаты лупят из автоматов куда попало. Безуглов сидит в кресле в тёмных очках. Вид у него спокойный и невозмутимый.
Всего минут пять-десять это длилось. Может, чуть больше – там не поймёшь. БМП в горы один БК выбросила, чеченцы больше не стреляют, прапорщик дал отбой. Безуглов от тишины проснулся, очки на лоб сдвинул. И дальше схему рисует – чего, мол, кипиш подымать из-за пары очередей?
Прапорщик подошёл, внимательно посмотрел на схему, на Безуглова, сказал: «Ты это… всё же не сиди так в открытую». Бойцы потом спрашивают: «Товарищ лейтенант, а вам не страшно было?» Он: «А чего страшного?»
Так он и стал Безбашенным. Солдаты его очень зауважали, даже старались не спать на постах. Прапорщика в скором времени отпустили домой, и Безбашенный самостоятельно командовал ВОПом до конца командировки. Потом он действительно неплохо держался под пулями.

Глава 20
НА ВЫЕЗДЕ

Убожко впервые видел в Чечне такую великолепную баню. Собственность ремонтной роты *** полка. Обыкновенный металлический каркас из подручного материала, обтянутый плащ-палатками. Вода нагревается на железной печке. Но самое главное – в топку по медицинской капельнице поступает солярка из канистры. И от этого изобретения очень ярко горят сырые дрова. Можно сколько хочешь плескать на печку воду. Огонь не гаснет от брызг и идёт пар.
В Шали капитан Убожко с майором Тушевым каждый вечер мылись в бане. Они приехали из Дышне-Ведено за топливом для своего полка.
– Уф!.. Ну, умельцы, ты смотри… Что значит сварка своя!..
– Харрашо…
Офицеры от души обливали друг друга почти кипятком, кряхтели и урчали от удовольствия.
После бани Тушев шёл в общество управленцев, а Убожко садился за стол под деревьями пить водку с водилами-контрактниками. Это были станичные мужики, ездившие в Чечню на заработки.
Потом приходил Михалыч, старшина ремроты. Он весь день беспощадно боролся с бойцами, орал, матерился и сейчас заставляет себя уговаривать, прежде чем возьмёт первую кружку с водкой. Но все знают, что это добродушный, хороший человек, а строгий вид у него от работы.
Днём в ремроту волокут разбитую технику, без траков, с пробоинами. Но когда темнеет, силуэты покалеченных бронемашин превращаются в тени причудливой формы. Всё пространство вокруг заполняет стрекот сверчков, а люди за столом становятся самыми родными. Поздно ночью размякший Убожко входил в палатку ремроты, валился на кровать с чистыми простынями.
В пятницу 23 июня 2000 года в три часа дня колонну бензовозов на Дышне-Ведено ждут прапорщик Гузик, женщина-финансист Сазонтова и лейтенант Кудинов. Они долго стоят в тени деревьев возле дороги, или садятся в траву – но сидеть им тоже надоело. Бензовозы уже залиты солярой, но ожидают какой-то приказ. Тушев не вытерпел и ушёл ругаться.
Убожко слушает музыку в кабине бортовой машины с тентом. КАМАЗ почти упёрся бампером в дерево у палатки, чтобы лучше укрыться в тени. От него далеко раздаётся гнусавый голос: «…Водку я налил в стакан и спроси-ил… И стакан гранёный мне отвеча-ал… Сколько жил и сколько в жизни ты своей потерял. Этого никогда я не знал…» Тушев, пройдя через поле по упругой от солнца траве, открыл дверцу кабины.
– Чё сидишь, ёпта?! Скоро поедем.
– Ты куда? – Убожко приподнялся и сделал тише музыку.
– К Мазурину, ёпта, дотемна не доедем.
– Обратно пойдёшь, загляни…
Шали – предгорье. Далеко на горизонте видны горы. Вечером они наливаются мягким фиолетовым светом, а сейчас только серые и хмурые. Четыре часа. Машины по-прежнему стоят на солнцепеке. На поле с желтоватой травой ложится горячий воздух. Убожко идёт к колонне. С другого края, клокоча винтами, поднимаются сразу два вертолёта Ми-8. Тин-угун – отдаёт в груди. Это батарея гаубиц посылает снаряды в хмурые горы, которые уже и не горы вовсе, а квадраты на листе бумаги.
– Убожко вылез, – маленький Гузик наморщил лицо и сплюнул.
Сазонтова обернулась: – Господи, какой же он жалкий. С такими кривыми ногами. Сколько ему лет?
– У него сегодня день рождения, – невпопад сказал Кудинов.
Сазонтова посмотрела на лейтенанта и снисходительно улыбнулась.
Подойдя к однополчанам, Убожко стал слушать Сазонтову, с удовольствием забиравшую всё мужское внимание. Она рассказывала смешную историю, происшедшую в ППД с женой командира третьего батальона.
– Не будет сегодня колонны, – щурясь от солнца, сказал Гузик.
– Не спеши, а то успеешь, – сказал Убожко, ни к кому не обращаясь.
Но в шестнадцать сорок колонна вытягивает залитые солярой ЗИЛы-бензовозы и выкрашенный под жабу бортовой «Урал». Сапёры Гузика оседлали снарядные ящики с минами в кузове «Урала». Хоть и были места в кабинах, Убожко и Кудинов, помявшись, тоже забрались в кузов.
Колонна поднимает жёлтую глинистую пыль. «Урал» тарахтит бортами, в кузове все подпрыгивают на ящиках с минами. Убожко сидит по левому борту, спиной к кабине. Он поставил ногу на ящик, завёл левую руку в ремень автомата.
Напротив него, свесившись над бортом, сидит контрактник-сапёр. Это забавный контрактник. Его голова повязана чёрной косынкой, а трофейную (с чеченским флагом) разгрузку он надел на голое тело, загорелое и накачанное. Убожко привлёк скорпион на его плече. Видно, что татуировка сделана в хорошем салоне.
Об этом контрактнике Убожко слышал, что весной, когда полковые миномётчики неправильно взяли прицел и обстреляли полк, его посекло осколками.
Кудинов всматривается в то нависающую над головой, то убегающую от дороги зелёнку. Он был в Ханкале на курсах авианаводчиков и поэтому едет без автомата. Бойцы негромко разговаривают. Весёлый сапёр из команды Гузика рассказывает сержанту с автомобильными эмблемами историю о том, как «сочинец» сбежал из поезда в берцах поймавшего его старшего лейтенанта. Сапёр косится на офицеров, тактично проговаривает «старший лейтенант», вместо «старлей», хотя Кудинов вряд ли бы решился на замечания чужому бойцу, а Убожко всё равно не слушает.
Остальные сапёры знают эту историю, но не могут не смеяться. Так живо им представляется старлей, вернувшийся в полк в растоптанных кирзачах.
В кабине идущего следом бензовоза Убожко видит Сазонтову. Она что-то оживлённо говорит Тушеву. Лицо Тушева, наоборот, сосредоточено застыло. Убожко отвернулся и стал рассматривать начавшие появляться в листве крыши домов. Места вокруг были живописные.
Садовых деревьев и выглядывающих из-за них крыш становится больше. Машины несутся по улице Сержень-Юрта. По обеим сторонам стоят нетронутые войной добротные (часто двухэтажные) кирпичные дома. Колонна обгоняет идущих по обочине молодых чеченцев в чёрных брюках и ярких просторных рубашках. Они поворачивают головы и смотрят на русских наглыми глазами, их губы презрительно сплёвывают. Дальше, на другой стороне улицы, девушки в длинных узких платьях отворачиваются.
Бензовозы коптят выхлопами, поворачивают и выезжают из посёлка. Солнце клонится к вершине горы, и на потные, с пыльными подтёками лица вэвэшников веет дыханием прозрачной реки. Она бежит слева. Появляется и исчезает за деревьями или горными выступами, будто прячется. Убожко видит закопчённые останки фермы и большие воронки у дороги.
Не доезжая до Беноя и бывшего пионерского лагеря, головной ЗИЛ, обогнав несколько неподвижных бээмдэшек, остановился.
Десантники-бойцы смотрят на подъехавших вэвэшников, озираясь на зелёнку справа. Туда же направлены пушками башни БМД и чуть заметно шевелятся. Один из десантников говорит: «Туда нельзя, там стреляют». Тушев вылез из кабины и пошёл искать офицеров. Сазонтова сидит в машине.
Бойцы в кузове передают друг другу фляжку с водой. Убожко из кармана самодельной разгрузки вытащил сигарету, нашёл зажигалку. Солнце вот-вот начнёт заползать за верхушку горы. Надо было ехать. Убожко ещё не успел выкурить сигарету, когда вернулся Тушев. Грузный майор запрыгнул в кабину, и колонна тронулась. Быстро набирая скорость, ЗИЛы обгоняют растянувшиеся бээмдэшки. У одной бээмдэшки на плащ-палатке лежат трое раненых (или убитых). Возле них суетятся.
Десантники взглядом провожают безбашенных вэвэшников на бензовозах. Но не ночевать же было тем на дороге.
Отъехав метров пятьсот, на повороте увидели ещё одну бээмдэшку. Она выехала на обочину и была развернута наискосок.
– Боевое охранение пропустили*, – сказал Кудинов.
– Что они дураки, что ли? – Гузик со злостью плюнул за борт.
Бойцы уцепились в борта, чтоб не вылететь из кузова от тряски. Солнце закатывалось за покрытую лесом гору, похожую на большой зуб. Поднимая клубы серо-жёлтой пыли, машины неслись по дороге.

* См.: Прим. авт.

Глава 21
НОВОСТНОЙ СЮЖЕТ

Когда русские войска взяли Грозный и отогнали чеченцев подальше в горные районы, собрали по окопам и землянкам солдат, посадили в военные грузовики и повезли в Ханкалу извилистой горной дорогой.
Тогда в Ханкалу из Москвы прилетал очень большой генерал. Он хотел сам на месте вникнуть в обстановку, узнать, почему нет до сих пор окончательной победы, отдать последний и важный приказ, разругать генералов чинами поменьше, побеседовать с офицерами и вручить солдатам награды.
Награждение солдат должны были снимать на камеры и показать по всем основным каналам. Из штаба группировки была спущена телефонограмма в полки, стоявшие в горных районах Чечни. Генералы все в Ханкале, офицеров тоже много ошивается, а солдат для награждения везти из боевых частей.
В одном полку почитали телефонограмму, отобрали солдат, отличившихся в зимних боях и на операциях. Кто-то снайпера сбил метким огнём, кто под пулями перебегать не боялся и товарища выручил, а кто и просто был у командира на хорошем счету или хорошо офицерам суп готовил. Но и отличившихся много собрали. Русскому солдату ни каска не нужна, ни бронежилет, никто его ничему не учит, а воюет так, будто он всю жизнь воевал – ничего не боится и к боевой обстановке быстро прилаживается.
Самых отчаянных только забраковали: кто и храбрый в деле, но с командирами спорил, приказы обсуждал или водку у чеченцев выменял на патроны и напился.
Свезли солдат сначала с ВОПов, которые в самых гиблых местах стояли, в полк. Командир полка походил перед строем, как водится, поматерился. Дал отмашку: «По машинам!» Уже и колонну под пригорком составили – впереди и сзади по БМП с разведчиками на броне, в середине бортовые грузовики – ЗИЛ и «Урал». Разместились солдаты в кузовах, тронулась колонна из-под пригорка, на котором полк стоял.
Обстановка тогда в Чечне неспокойная была, того и гляди фугас на дороге сработает или обстреляют из леса. Везли солдат безоружными – так было приказано в телефонограмме, и солдаты оставили кто автомат, кто снайперскую винтовку или пулемёт под охрану своим товарищам. Так-то на броне разведчики – под каждым автоматом у них подствольник; в башнях БМП пушки: у головной на сорок пять градусов влево повёрнута, у замыкающей – вправо. Но всё равно непривычно. БМП сожгут, разведчиков с брони разметает, без автомата что ты сделаешь? Хуже, чем на операции. Кто догадался, гранату положил в карман. Это разве себя подорвать, чтоб к чеченцам в плен не попасть: или сразу голову отрежут, или в зиндан посадят – никому не хочется.
Проехали по селу. Перед каждым домом на продажу десятилитровые бутыли с бензином выставлены, на улице Ленина рынок, людей мало, одни женщины в косынках у прилавков, подальше за рынком мечеть виднеется. За селом головная БМП резко круг очертила, разведчиков на ней качнуло в сторону, они вжались в броню, чтоб не свалиться. За БМП потянулись поворачивать ЗИЛ и «Урал».
Проехали место, где весной чеченцы расстреляли колонну омоновцев и до сих пор обломки грузовика в кювете лежат. Кто в Бога верует, про себя молитву прочёл, но мало таких. Помолчали каждый о своём, снова все переговариваются, кто байки травит, друг дружку шутками задирают и смеются. Едут в приподнятом настроении, радуются, что на дембель с медалью вернутся, перебирают, какие медали есть – «За отвагу» хорошая медаль. А кому это всё равно, едет себе, куда везут, без автомата непривычно только.
Разведчики на броне, как из полка выехали, все повязали головы чёрными косынками, только у офицера на голове кепка. Сидит суровый. И разведчики его все такие. Из них для награждения тоже двое в «Урале» едут, отдельно держатся, на пехоту свысока поглядывают.
В реке дети купаются. Весёлые, шум стоит. Две девушки, молодые совсем, прямо в платьях купаются, взяли одного чеченёнка за руки и за ноги, раскачали, бросили подальше в реку – смеются, брызги летят. Горная река быстрая и чистая – солдаты на ВОПах пьют из неё воду и пищу готовят, воды не хватает привозной.
Дальше дорогу коровы переходят, на сигналы машин ноль внимания. Механик-водитель первой БМП высунулся из люка, смотрит на это дело, влез обратно и стал маневрировать между коров, как будто это вешки на полигоне. Коровы мычат, прут прямо на БМП рогами.
Наконец выбрались из стада коров, на горной дороге БМП скрежещут на подъёмах, грузовики сизым дымом заходятся. Справа лес над обрывами за рекой, а слева к дороге подступает. Проехали мост, слева на пригорке дзот торчит и два ствола зенитной пушки из-за плетня выглядывают – первый полковой ВОП.
У каждого ВОПа солдаты приветствуют своих товарищей, с которыми только утром попрощались. Иной раз те выбегают к дороге, но колонна не останавливается, идёт насколько можно быстро.
За полковыми пошли ВОПы соседнего полка, всё реже, а потом совсем закончились. Стали попадаться разрушенные строения и сгоревшая техника в кюветах: сначала уже ржавая БМП справа показалась и потом за каким-то селом танк без башни. Солдаты притихли до самой Ханкалы, стали больше всматриваться по сторонам. Кому до дембеля не так много осталось – об этом думают. А тем, что служить ещё, так и думать нечего.
Ближе к Ханкале видно, что побольше стало войск. По дороге блокпосты из бетонных плит, солдаты за ними в касках и бронежилетах, БМП подальше стоят. Навстречу прошла колонна с бронетранспортёрами – видно, что из ремонта. И следом большая колонна армейцев: МТЛБ и саушки. Гаубицы откуда-то бьют и вертолёты над головой постоянно летают, армейские и вэвэшные – с белым кольцом на хвосте. Уже и колонны из других полков присоединяются. Боевая техника в голову и хвост съезжается, а грузовики становятся в середину большой колонны.
В Ханкале большой строй собрали – смотрят на внешний вид. Форму в полках с начала кампании не меняли, хэбэ на всех линялое, от солнца выгоревшее, затёртое, у кого и с заплатами. Многие стоят в грязноватом – особенно в окопах не настираешься, к реке нужно спускаться под прикрытием, а приказ был срочный, рано утром выехать – не все успели постираться. На котором солдате кирзовые сапоги совсем износились, с дырами на голенищах и подмётки гуляют. И от вшей многие стоят, чешутся. От этих ещё вшей у формы совсем вида нет – в кипятке её вываривают, камуфлированная окраска становится одного цвета – грязного. Горе смотреть.
Приказано было всем подшиться. Мишень это для снайпера, и где в окопе белую тряпку возьмёшь? Так никто и не подшитый стоит. В Ханкале не такая опасная служба, есть подворотнички в автолавках – времени уже нет. Вот-вот московский генерал прилетит и такое увидит. И журналисты ещё.
Солдаты стоят в строю, с ноги на ногу переминаются, по загорелым лицам пот ручьями льётся и в сапоги стекает. Поодаль офицеры совещаются, толстый офицер отделился, подошёл к строю, ходит, на солдат смотрит, большую голову под кепкой чешет, вернулся к своим. Соображают, что делать: убрать их совсем от греха подальше, или не убирать. И если убрать, что делать тогда? Одни от этих солдат всегда проблемы.
С вертолётной площадки уже движение началось, бежит худой офицер, руками машет, тоже кричит, чтоб убрали этих солдат. Решили заменить их быстренько другими: писарей из штабной палатки выдернули и согнали ещё, кто на глаза попался, из тех, что в Ханкале служат. Как раз мимо вели солдат на концерт артистов. Эти получше: в новой форме и с белыми подворотничками.
Московский генерал вручил им кресты за отличие второй степени, каждому пожал руку, сказал каждому тёплое слово, поблагодарил за службу. Журналисты сняли на камеры новостной сюжет – хорошо получилось. Последним в строю не хватило крестов второй степени, дали первой, предупредили только, чтоб никому не говорили, что у них второй нет.
А тех солдат, что привезли, сводили в столовую, приказали их в бане помыть, но потом не вышло что-то, или забыли. Поели они, отдохнули на кроватях в большой палатке с дощатыми полами, подивились на условия здешней службы. И обратно их в окопы увезли. Одного только солдата в санчасть положили с больными почками: видно, лежал на голой земле, когда ещё не на всех ВОПах землянки вырыли, и застудил.

Глава 22
ВОИН

Хорошо известно, что когда в армии заканчивается война, начинаются таблички. На третьем ВОПе таблички были повсюду, опережая полное окончание боевых действий в Чечне как минимум на несколько лет.
Например, над тщательно выложенной маскировочным дёрном ямой для отходов высилась табличка: «Выгребная яма». У входа в длинную взводную палатку, где хранились продукты, была табличка «Столовая». Стрелковые ячейки отличались табличками с цифрами порядковых номеров бойцов ВОПа и буквенным обозначением основной и запасной позиций: «1А», «1Б», «2А» и так далее. И даже у входа в землянку, где хранились боеприпасы, была табличка: «Склад боеприпасов». «Это чтобы чеховский снайпер не ошибся куда стрелять», – шутил младший лейтенант Шурупов, который сам этими всеми табличками и распоряжался, готовясь к визиту на ВОП командира полка.
Ещё создавалась грандиозная клумба возле «столовой», выгодно окантованная белёным булыжником вместо бордюра. Для этой клумбы у чеченца Аслана, жившего за рекой, специально была взята известь и семена различных цветов. Из лома и спиленных в лесу стволов срочно изготовили турник – все знали, что Виноградов, командир полка, считает турник основным сооружением в боевой службе опорного пункта.
В тот день позывные третьего ВОПа непрерывно запрашивал Лихолат, замполит второго батальона: «НП у тебя есть?… Срочно вырыть!»… «Гранаты с постов убрать!» Потом, через два часа: «Гранаты на посты раздать… соорудить верёвочные поручни… оборудовать вертолётную площадку…» Перед обедом Лихолат заявил по рации совсем к тому времени запутавшемуся в указаниях Шурупову: «Шурупов! Выстави секрет из пулемётчика и автоматчика в квадрате 61-20 до темноты»… «Какое 60-20? а карта у меня есть?» – пытался возражать Шурупов. «Выполняй!» – и Лихолат исчез из эфира.
Шурупов мечтал о скорейшем приезде командира полка как об избавлении. «Строиться!..» – орал он на свой замордованный табличками и другими мероприятиями личный состав и нарезал задачи.
Война войной, а обед, как говорится, по расписанию. Плотно покушав за своим отдельным столом, Шурупов привычно затребовал СВД и поупражнялся в стрельбе, – он ежедневно выбивал из снайперской винтовки белый камень из обрыва за рекой, и выбить этот камень ему пока не удавалось. Рассиживаться за столом, однако, долго не приходилось. Командир полка мог уже выехать, и ясно, что никакая сволочь, вроде Лихолата, об этом не предупредит. Надо было что-то решать хотя бы с секретом и вертолётной площадкой. Идиотские верёвочные поручни (чтобы не поскользнуться в дождь) Шурупов опустил сразу, а НП уже и так отрывался в центре ВОПа.
Выкурив сигарету, Шурупов передал штатному снайперу СВД, заметил пулемётчика Зюкина, доскребавшего ложкой свой котелок.
– Зюкин!.. Ко мне!.. Живее!..
Зюкин без большого удовольствия отставил котелок и не слишком быстро направился к командиру. Однако у командирского стола он вытянулся и заблымал глазами – типа: «чего изволите-с».
– Слушай сюда, Зюкин! – и Шурупов постучал пальцами по столу, показывая, куда нужно слушать. Зюкин въелся глазами в начатую банку сгущёнки и стал слушать, отрывая от сгущёнки глаза в нужных случаях.
– Сегодня с тринадцати ноль-ноль ты с пулемётом и стрелком Пироговым, с автоматом, находился в секрете, в квадрате 60-21, запомнил?
– Так точно.
– Повтори!
– Я находился секретно с автоматом и Пироговым в квадрате.
– Правильно!.. В каком квадрате?.. В квадрате 61-21 ты находился! Это вон там, в зелёнке, – Шурупов ткнул пальцем выше обрыва, в который стрелял из винтовки, – ориентир, белый камень, понял?
– Так точно!
– Действуй!
– Есть…
– Какое «есть», куда ты пошёл? Запоминай: – Если спросят у тебя, был ли ты в секрете, скажешь – был с рядовым Пироговым, вооружение: РПК-74 и АКС-74, квадрат 21-61. Сидели скрытно до подхода темноты, после чего скрытно снялись и доложили мне, что ничего не видели, ты старший. А сам вместе со взводом свои задачи, яволь?
– Яволь.
– Ну и ладненько, не подведи меня. Действуй!
Давно ко всему привыкший в армии сержант Зюкин пошёл действовать, то есть перво-наперво доскрести котелок и выпить совсем уже холодный чай. А не менее ко всему привыкший в армии, и даже значительно более привыкший Шурупов стал размышлять о вертолётной площадке.
Выслуга Шурупова составляла порядка семи «календарей», не говоря о льготной. Звание он получил на курсах «Выстрел» при Пермском училище тыла, где шесть месяцев исправно пил водку. Тем не менее он посещал какие-то занятия и твёрдо из них помнил, что вертолётная площадка имеет радиус, или диаметр – здесь он путался – пятьдесят метров. А на ВОПе при всём желании открытого места ни с радиусом пятьдесят метров, или хотя бы с таким диаметром, не было.
«И на фиг она нужна вообще эта площадка?.. Он что, на вертолёте сюда лететь собрался?..» Шурупов даже замечтался о чехе, метким выстрелом из «стингера» сбивающем вертолёт с Виноградовым, не долетевший до третьего ВОПа… Но надо было всё же чего-то предпринять. И Шурупов принял единственно верное решение – сделать маленькую вертолётную площадку. Он построил свой доблестный личный состав, насчитывающий согласно БЧС одного рядового контрактной службы, четырёх сержантов, одного ефрейтора и двенадцать рядовых бойцов.
Через час как по волшебству на третьем ВОПе возникла вертолётная посадочная площадка. Это был не слишком ровно отмеченный тычками с белыми флажками-тряпочками круг – примерно восемь на восемь. Трава в круге была скошена сапёрными лопатками.
Не знаю, смог бы пилот приданной нам вертолётной эскадрильи посадить в этот круг вертолёт… Разве что оказался бы в эскадрилье какой-нибудь виртуоз своего вертолётного дела, но это навряд ли… Однако главное – вертолётная посадочная площадка на третьем ВОПе оборудована, а приказ выполнен.
Нужно сказать, что, когда Шурупова спрашивали, почему он не уволился из армии как все, а остался, он говорил: «Для смеха». И отчасти Шурупов не врал. Он был прожжённым циником, лодырем и офицером отчаянным, презиравшим смерть. Кое-как он приготовился к приезду Виноградова, устал, но без нервов. Особенно он не заморачивался, относясь к армейской показухе как к некой увлекательной игре. Значительно больше страдали его солдаты, не имевшие в своём большинстве столь философского и оптимистичного взгляда на военную службу.
Разумеется, Виноградов не прилетел, а приехал. Его уазик охраняла разведрота на двух БМП. Отборные разведчики, увешанные разным оружием, рассыпались за придорожным бурьяном. Только после этого Виноградов солидно вышел из машины и подобно главе мафиозной группировки из Сицилии стал с достоинством подниматься на третий ВОП. Он был в тёмных очках в камуфлированной оправе. (Злые языки, со слов женского медперсонала полка, утверждали, что у Виноградова имелись и камуфлированные плавки.)
Вслед за командиром полка поднимались начальник штаба подполковник Козак, майор Сосновников из управления и капитан Лихолат, в «районе» исполнявший обязанности командира второго батальона.
Худощавое лицо Козака морщило солнце, а сам Козак был презрительно-мрачен. Все были слегка пьяны и томились от жары. И, вероятно, это обстоятельство спасло Шурупова от осмотра НП, представлявшего собой яму, вертолётной посадочной площадки, представлявшей описанный выше круг… и других не менее замечательных сооружений третьего ВОПа.
Между тем бойцы Шурупова надели каски и застыли в стрелковых ячейках, а Шурупов сделал навстречу поднявшемуся Виноградову четыре вполне молодцеватых строевых шага, козырнул:
– Товарищ паалковник! Командир третьего ВОПа, младший лейтенант Шурупов.
Невнятным произнесением звания «подполковник», так чтобы вроде и не «полковник», но очень смахивает, Шурупов владел и держался умеренно нагло. Козак даже крякнул за спиной Виноградова – «орёл-бля».
– Кепку постирай, воин! Как ты будешь в ней с чехами воевать?.. Главкому не вздумай так докладывать, как мне сейчас… Записывай рапорт Главнокомандующему, – сказал Виноградов строго.
Я забыл сказать, что вся эта буча с табличками, НП и площадками случилась из-за известия – «К нам едет Главком». А уже после получения такого известия Виноградов решился впервые посетить свои опорные пункты. Кстати, это именно Главком, а не Виноградов, предпочитал передвигаться в Чечне на вертолёте. Виноградов предпочитал в Чечне сидеть в своём вагончике и лишний раз из него не высовываться.
Короче говоря, Шурупов достал из заранее заготовленной планшетки ежедневник, ручку и стал записывать за Виноградовым, который диктовал: «Товарищ Главнокомандующий. Мы находимся на южной окраине н.п. Ца-Ведено, один километр пятьсот метров севернее Ведено. Первый мотострелковый взвод пятой мотострелковой роты занимает ВОП… – здесь отметишь три точки… Да… а с какой стороны у тебя чехи будут наступать?..»
– Как с какой? – Этот вопрос даже невозмутимого Шурупова привёл в замешательство… Дело в том, что чехи могли наступать с какой угодно стороны. На то он и опорный пункт с круговой обороной. Зелёнка со всех сторон, кроме одной стороны, там, где дорога, и откуда поднялся Виноградов. Только с этой стороны и не могли наступать чехи, если они, конечно, не полные кретины, – местность открытая аж до обрывов за рекой.
– Противник у тебя будет наступать оттуда! – и Виноградов махнул рукой в обрывы, а Шурупов открыл рот… – Пиши дальше: «…С передним краем по рубежу… отметишь рубеж (Шурупов кивнул и стал писать, сокращая слова)… и выполняет задачи по обеспечению безопасности прохождения колонн. Обороняя ВОП номер три, основные усилия сосредотачиваю на удержании позиций первого мотострелкового отделения. Огневое поражение противника организовываю по периодам огня. Первый период… При выдвижении противника из глубины на дальних подступах наношу огневое поражение средствами старшего начальника, а также приданными огневыми средствами. Второй – при развёртывании противника в боевой порядок – средствами старшего начальника, а также приданными и штатными средствами по участкам сосредоточенного огня. Третий – при атаке переднего края наношу огневое поражение всеми имеющимися средствами, в том числе с использованием минно-взрывных заграждений. Боевой порядок в один эшелон…»
Изгаляясь над военным гением Виноградова под видом рвения, Шурупов переспрашивал: «Как, как?»… или даже: «Повторите, пожалуйста, своё предложение». От чего Козак ещё больше изнывал и кривился, а Виноградов, не замечая подвоха, терпеливо повторял: «Боевой порядок в один эшелон»… Шурупов же на самом деле давно изображал в своём ежедневнике нечто вроде кардиограммы, с закорючками, но без букв. Он сообразил, что командир полка просто диктует ему один из текстов, заученных им в академии. Шурупов машинально водил ручкой в ежедневнике и представлял лихое наступление походной колонны чехов. Как бы на его глазах чехи разворачивались в цепи и под ураганным огнём пёрли через реку в брод. Этой выразительной картине по мотивам Великой Отечественной войны не хватало только танков.
Закончив диктовать, Виноградов выдохнул перегар, обошёл клумбу с семенами, окантованную белоснежным булыжником, повис на турнике и подтянулся раз двадцать, несмотря на тридцать семь лет, пузо и модную разгрузку с восьмью магазинами.
Во время физкультурных упражнений командира полка Лихолат умудрился всё-таки ознакомиться с новыми сооружениями третьего ВОПа; всегда страдающий похмельем Сосновников пошёл к уазику; а Козак закурил, предложил сигарету Шурупову и сказал ему: «На тебя медаль лежит за Дагестан в штабе. Приедешь – заберёшь»… Шурупов, в общем-то, нравился Козаку – «Драть и драть его ещё конечно, но командирская струнка присутствует».
Когда Виноградов с Козаком спускались на дорогу, к Шурупову подошёл Лихолат с новенькими золотистыми звёздочками в погонах (он недавно получил капитана и пренебрегал ради этого долгожданного события маскировкой): – Ну что, выставил секрет?
– Конечно, – Шурупов произнёс – конеЧно, с нажимом на «е», а не конешно.
– Молодец… Я думал, ты не выставишь… – сказал Лихолат, – а то Козак залупил: выстави секреты по ходу следования командира и доложи координаты, а у меня откуда карта?.. Ну я ему первые попавшиеся цифры с фонаря…
Шурупов ничего на это не ответил (не говорить же Лихолату, что он козёл), и Лихолат устремился вслед за начальством. Он был пьян заметнее всех, а когда Лихолат выпивал, он становился добрым и разговорчивым.
Все погрузились, и в сопровождении БМП уазик помчался на следующий второй ВОП. Проводив колонну глазами, Шурупов зевнул и пошёл прилечь в землянку. По пути он надел на радиста Михалочкина кепку, в которой встречал командира полка, со словами: «Кепку постирай, воин! Как ты будешь в ней с чехами воевать?»

Глава 23
ФЕРЗЬ

– Кол-лесников!
– Я, тащ капитан.
– Строй взвод.
– Есть.
Пятнадцать бойцов тянутся и выстраиваются в центре ВОПа под длинной буковой тычкой с флагом. На правом фланге становится смена в бронежилетах и касках, с автоматами; остальные – только с автоматами. Обычно Фрязин не строит дежурную смену, но сейчас приказал – всех в строй!
– Паживее строимся, – цедит Фрязин, – Колесников!.. Долго они у тебя будут вошкаться?
– Гуленко! Бегом! – орёт Колесников.
– Ста-навись, рав-няйсь… смирна, – Колесников поворачивается к Фрязину с рукой у виска:
– Товарищ капитан, взвод на развод построен, заместитель командира взвода старший серж…
– Вольно! – Фрязин бросает руку к ноге.
– Вольно! – дублирует сержант.
Фрязин выбрит, затянут портупеей. Его берцы блестят, как будто он не вылез час назад из землянки, а такой плакатный свалился с неба на их голову:
– Товарищи солдаты! Если кто-то ещё раз уснёт на посту или не выполнит приказ сержанта Колесникова! или какая-то сволочь будет отлынивать от работ – расстреляю… Расстреляю! и спишу на гниль… Мне нахер не надо, чтобы из-за одного мудака мне вырезали ВОП… Ва-просы?!..
Бойцы уныло молчат, уставившись в землю и в лакированные берцы капитана Фрязина. Трудно сказать, верят ли они в расстрел.
Фрязин ставит задачу. И новый, похожий на все остальные день начинается визгом пил, треском топоров, скрежетом кирок и лопат о высохший каменистый грунт. Взвод врывается в землю на высотке с координатами 63/87/8.
Заканчивали окопы с тремя ячейками на каждого стрелка (одной основной и двумя запасными). Курбанов и Шакиров обкладывали бруствера квадратиками дёрна. Начали соединять окопы в траншею. Пока нет ходов сообщения, но это позже… Строились на приёмы пищи, ели быстро – и опять за работу. Солнце сжигало мокрые спины. Часовые в бронежилетах обливались потом на постах. К вечеру под рёв Фрязина и пинки Колесникова успели закончить дзот с тремя бойницами на поляну. Команда контрактника Евсюкова закрывала завалами лес по боковинам ВОПа. Когда уже смеркалось, Фрязин с Евсюковым ставил растяжки в лесу.
– Лопаты сложить, строиться!
– Пилы, топоры сложить, строиться!
– Па-живей! Смена!..
Первая смена расходится по постам. Люди в чёрных бронежилетах сливаются с сумраком остывшего дня. Бряцает оружие. «У кого сигареты остались, парни?» – слышится голос Новикова.
Вьётся триколор в лунном свете. Бородатые чудища лезут на ВОП. Фрязин бьёт из автомата. Но чудища ползут, ими кишат окопы, заполняется землянка. Обтянутый кожей череп скалится. Узловатые пальцы вцепились в горло. Трудно дышать. Фрязин рвёт с себя пальцы… В окошко пылится синеватый свет. Фрязин всматривается в пустой мрак землянки, правая рука до боли в пальцах сжимает гранату.
Поёживаясь, капитан идёт по гребню высотки. Флаг на месте – не сняли чудища. Из-за горы, где РОП седьмой роты, раздаётся очередь. Весёлый автоматчик выщёлкивает: «Спар-так-чем-пи-он». Фрязин матерится и спускается на пост Евсюкова.
Контрактник сверху окопа на бронежилете. Чёрный лес гнёт перед ним человекоподобные деревья. В шелесте листвы жутко рушится сухая ветка. Евсюков вздрагивает.
– Не спишь?
– Никак нет! тащ капитан.
– Чё орёшь? Всё тихо?
– Тихо, тарищ капитан.
Евсюков смотрит, как погружается за пригорок штормовка Фрязина… «Два», – кричит с поста Бурнин (Надо ж, не спит). «Один», – отвечает Фрязин. (Сегодня пароль – тройка)… «Где эта смена уже…»
Всё в этой жизни заканчивается. Меняются смены. Солнце всходит над зеленью гор. Клочковатый туман ложится в речку Хул-Хулау. Играя мускулами, голый по пояс Фрязин несёт пулемёт на дзот.
Воронин сидит на бруствере и жалуется Кобозеву, демонстрируя грудь с гематомой и кровоподтёком.
– Всю ночь не спал. Под утро только вырубился. И тут эта шакалюга, сука… берцем в грудак… Пулемёт забрал…
Кобозев куняет и слушает невнимательно.
– Тихо!.. Ферзь.
Фрязин подошёл к бойцам, но смотрит поверх, вдаль. Вдруг он прыгает в окоп, передёргивает затвор и даёт длинную очередь:
– Кольцо! В окоп! Живо.
Воронин и Кобозев, не соображая, катятся в окоп. В ответ пулемёту хлестнули пули. По поляне движутся фигурки, падают, стреляют и снова бегут.
тудуф-тудуф-тудудуф-туф-туф… фить-фить…
Фонтанчики земли вздыбились на бруствере, цепь противника, сбитая огнём пулемёта, залегла и ведёт огонь. Фрязин переместился к амбразуре дзота, ткнул оцепеневшего Кобозева.
– Коробку, Воронин, живо!
Потерявший лицо от страха Воронин шарит руками в ворохе бушлатов. Атака захлебнулась. На поляне лежат чеченцы и ведут огонь по дзоту, сзади ухнуло.
– Кобозев, к пулемёту!.. Так, Лёша, пристреляйся. Главное – не давай им поднять голову. И по зелёнке лупи – там у них РПГ. Воронин! С автоматом к этой бойнице… Вот короб… Сейчас ещё патроны будут… – и Фрязин, пригибаясь, бежит к землянке.
Пуля цвынькнула о валун и рикошетом обожгла щёку. За спиной бьёт пулемёт Кобозева.
тудудудуф-тудуф-тудф тудф…
Бойцы рассасываются по позициям, впервые охотно надевая каски и бронежилеты. Триколор падает к мачте и снова взвивается. Выстрел РПГ прошёл над дзотом левее, и когда Фрязин добежал до землянки, воронка ещё клубилась пылью.
Кибер у рации.
– Давай, Женя, на «Бром»: атакован крупными силами, веду бой, прошу помощь. Ламзуркин!.. Быстро на дзот 7,62 и обратно… Где Колесников?.. – Фрязин бежит к АГСу на правом фланге. От палатки на позиции несутся бойцы. «Живее!» – капитан прыгает в окоп… фить… «Снайпер, сука…» Не добежавшего до своих ячеек Гуленко нагнала пуля, его ноги заплелись, он пошатнулся, словно пьяный, и свалился на спину. Снайпер в зелёнке за дорогой цокнул языком и стал выбирать другую цель.
Пулемёт смолк. На флангах цепи поднялись две фигурки и, пригибаясь, побежали вперёд. Обречённая, казалось, атака продолжалась. Чеченцы вели огонь, поднимались, пробегали извилисто несколько шагов, падали и откатывались в сторону. Евсюков не может поймать в прицеле автомата мельтешащие силуэты, жмёт на спусковой крючок, понимает, что промахивается. «Аллах акбар… лах… бар» – в треске очередей. Евсюкова обуял ужас. Чеченцы подбираются всё ближе. Ошалевший контрактник поливает поляну длинными очередями. «Гранаты, чёрт, где гранаты… Почему молчит пулемёт?!..» Вздымаются фонтанчики на бруствере. Рядом Шакиров с РПГ. Волна от выстрела закладывает уши. Шакиров бросает гранатомёт и хватается руками за голову: «А-а-а-а-а…»
Фрязин, как заговорённый, носится под пулями в разгрузке на голое тело: «Редреев! отставить огонь… Снаряжай магазины и передавай Бурнину»… «Юра, прицельней»… «Евсюков, к агээсу!.. Каштанов ранен, давай, Серёжа… перебежками»…
Когда по поляне застучал АГС, не добежавшие до русских окопов чеченцы дрогнули. Отошедшие от шока бойцы бьют короткими очередями. Кобозев справился с перекосом ленты и снова ведёт огонь, но берёт выше. С позиций над дорогой к месту боя Фрязин перевёл Данилова с пэкаэмом и Яхина с РПК, стрелков стянул с флангов (Если бы ещё их кто-то стрелять учил!..). «Ниже бери!..» В пулемётно-автоматной трескотне лопаются серии вогов: АГС кое-как пристрелялся, и поляну накрыла пелена разрывов. За ней чеченцы добегали последние метры до спасительного леса, падали замертво, ползли ранеными, выли в бессилии. Из второго агээса Курбанов работает в тыл по зелёнке за дорогой (откуда бил снайпер).
– Прекратить огонь… Пополнить боекомплект…плект… – катится по позициям.
Свалившийся от усталости на дно окопа Редреев заметался с ящиками патронов вместо раненого Ламзуркина. Бойцы нервно снаряжают магазины. Радист Кибер доложил в полк, что атака отбита своими силами, что на ВОПе два двухсотых и четыре трёхсотых.
Во взводной палатке Фрязин и Евсюков возятся с ранеными. Капитан вкалывает промедол, контрактник бинтует, накладывает жгут на ногу Ламзуркину: «Всё нормально будет, Саша, держись…»
Новикову пуля пробила мякоть левой руки. Рядом хрипит Колесников. После двух тюбиков промедола его перестали выворачивать стоны, пуля вошла в бронник, – не доставало пластин в броннике, облегчённый вариант, дембельский – вот и дембель… Шакиров затих на кровати с забинтованной головой, на повязке бурым пятном кровь – отвоевался башкир… Новиков хочет проникнуться состраданием… Весёлый башкир, песенку пел: «В день седьмого ноября завалили хусая…»… Убиты Каштанов и Гуленко… Но он жив!.. Только слегка задело… Новиков гасит улыбку, но улыбка тянет обветренные губы помимо воли.
Семь трупов стащили к брустверу окопа. Крайний в голубом камуфляже скрючился калачиком, откинул когтем кисть руки. Седоватому бородачу пуля 7,62 попала в голову, другому, рыжеволосому в спорткостюме, граната Шакирова вывалила на землю кишки.
Раненым чеченцам оказали помощь – четверо, все тяжёлые. Пятого, исходившего молодого парня, посечённого осколками вогов и с перебитыми ногами, Фрязин пристрелил на поляне. Сейчас это крайний справа труп.
Собрали трофеи – два пулемёта ПКМ, автоматы, разгрузки с зелёно-бело-красными нашивками. Фрязин стоит в тени взводной палатки и наблюдает в бинокль, как бойцы снимают с убитых чеченцев натовские берцы – «Воронин первый… тут как тут… Шпана хренова, очухался уже…»
Гуленко и Каштанова положили у флага. Если бы не кровь, прилепившая камуфляжи к телу, можно было подумать, что бойцы прилегли отдохнуть под знаменем, наплевав наконец на вездесущего капитана. Фрязин нагнулся и закрыл солдатам глаза.
Трёхцветное полотнище переваливается в мареве августовского полдня. Девять бойцов с оружием, в стальных шлемах и бронежилетах выстроены перед флагштоком. Затянутый портупеей Фрязин вскинул ладонь к козырьку кепи, сделал три строевых шага навстречу сухопарому комдиву:
– Таарищ полковник! Первый взвод четвёртой рроты второго БОН отбил атаку противника силами до роты. Противник оставил семь убитых, четыре раненых. Наши потери: два убитых, четыре раненых. Командир четвёртого ВОП капитан Фрязин, – небрежно прочеканив слова, Фрязин пожал протянутую руку полковника.
Полковник Емельянов ткнул труп в голубом камуфляже носком ботинка, поморщился, повернулся к свите и обратился к начштаба полка Козаку:
– Этих в полк… Наградные чтобы сегодня были на Фрязина… Бойцов отличившихся всех наградить… Фрязин, подашь список.
– Есть.
– Раненых увезли?
– Так точно, таарищ полковник! – Маленький замкомбата Лихолат высунулся из-за подполковников в надежде на медаль за оперативный вывоз раненых.
Емельянов ещё походил по позициям, бросил свите: «А неплохо Фрязин здесь укрепился». Подполковники заулыбались и одобрительно закивали. Емельянов подумал о чём-то своём и, не обращая внимания на шеренгу солдат, пошёл к спуску на дорогу. За ним засеменили подполковники.
В три следующих дня над высоткой с координатами 63/87/8 барражировали «крокодилы», заливались трелью серебристые штурмовики. Угу-угу… Бухало. Рвалось в горах. Десантников Тульской дивизии бросили на перехват дерзкого отряда НВФ. Артиллерия молотила по квадратам. Рыскали по окрестным аулам группы спецов. Всё сильнее чувствовалось дыхание осени. Измотанные переходами десантники оседлали ключевые высоты, коченели по ночам и добивали сухпай.
После нападения на опорный пункт капитана Фрязина командование решило снять четвёртый ВОП. Когда уходили, расстреляли дзот из пулемёта, обрушили крышу землянки, местами завалили бруствера. В это время Фрязин был над землей, в транспортном вертолёте Ми-26Т. «Корову» с дембелями и заменившимися офицерами трясло над развалинами Грозного. Под клокот винтов Фрязин спал, положив голову на рюкзак. Бородатые чудища больше не тревожили его.

Глава 24
ЛИХОЛАТ

1

– …Заберёшь раненого, и там… действуй по обстановке, – запинался Лихолат в рацию без зашифрованных слов. – Понял?!
– Понял, – ответил Борисенко.
Борисенко вслушивался в выстрелы и взрывы, лез в землянку, сильно сгибая длинную спину, и, ссутулившийся, выходил наружу. Потом он надел бронежилет, напихал броню бойцами, пулемётами, гранатомётами. Последним втиснулся Климыч со снайперской винтовкой на плече – здоровенный контрактник похожий на байкера.
Климыч носил чёрную косынку, перчатки с обрезанными пальцами, небрежно морщился от солнца, но был сосредоточен: он ехал на войну, он знал, как выглядит человек, который реально едет на войну.
Ехать было километров восемь. Борисенко сначала прикрикнул на бойцов, чтобы не высовывались, а потом приказал закрыть люки.
За поворотом чехи добивали из зелёнки колонну. От грузовых машин тянулись тёмные дымы, тыкаясь в сторону Борисенко, как большие змеи. Бойцы, укрывшись в кювете, и из-за покинутых машин, вели суматошный огонь по зелёным выступам гор. В ярком и тягучем воздухе стояла трескотня, хлопали подствольники, что-то рвалось, разламывалось и кричало. Крытый брезентом ЗИЛ пытался объехать осевший впереди «Урал», сунулся на встречную полосу и получил пулю. Борисенко казалось, что он смотрит замедленный фильм; опомнившись, он приказал выжать полный, проскочил разбитую колонну, едва не задев ЗИЛ.
Борисенко знал, что на развилке стоят омоновцы. На прошлой неделе он проезжал этот блокпост.

2

На развилке стояли пэпээсники. Они заменили на блокпосту других пэпээсников, а раньше, когда-то, здесь действительно стояли омоновцы.
Майор милиции Блинов, как только началась пальба за зелёнкой, а попросту – за лесом, скрывавшим участок дороги за поворотом, вышел на связь. Он предлагал разведку отделением (то есть десятью бойцами, которых сам и надеялся возглавить). Предлагал вызвать вертолёты – которые и должен был вызвать, но в случае нападения на его блокпост. Или вызвать артиллерию – какую-то артиллерию, может, «Град», – она где-то стояла и могла работать в его интересах. Но получил приказ: «Полная боеготовность. Ждать указаний».
Блинов был молод и моложав по-мальчишески. Романтика в нём, особенно в военной её части, ещё не до конца уступила место цинизму. Имея связи и быстро проходя служебные ступени, Блинов ещё всерьёз относился к некоторым вещам. Нельзя сказать, что он верил в то, например, что милиция предназначена для правопорядка, но всё же во что-то хорошее он верил. Главное, что в душе Блинов был больше военным, чем ментом.
Поднимая пыль, бронетранспортёр нёсся на блокпост так, что милиционеры в бронежилетах и сферах, выставив вооружение из-за бетонных плит, могли подумать, что чехи захватили этот бэтэр в колонне, и теперь – это теракт. Больше всех так мог подумать Блинов. Но он подумал просто: «Бэтээр с боем прорвался из засады».
«Омоновцы» забросали Борисенко вопросами, но Борисенко нечего им не мог пояснить внятно. – Отдохни капитан. Водки хочешь? – спросил его Блинов уважительно.
– Да… нет… давай, – промямлил Борисенко, садясь на патронный ящик в «курилке».
Борисенко вообще не пил водку (если сравнить Борисенко с Блиновым – они были одного возраста, – то Борисенко как раз в душе был больше ментом, чем военным); но сейчас Борисенко выпил полный пластиковый стаканчик водки, не опьянел. Он вряд ли заметил, что выпил водку. Для пэпээсников он был вырвавшимся из «ада» офицером. Борисенко прочёл это в их глазах и уже тогда выработал свою линию поведения. «Главное – не оправдываться, – думал Борисенко. – Они сами все там мудаки, по-любому…»
Трескотня стала слабеть, дав несколько всплесков, запоздалый выстрел, другой выстрел, хлопок подствольника и разрыв после него.
Блинов провожал бэтээр Борисенко завистливым взглядом, наивно проклиная свою ментовскую судьбу.

3

Бойцы вылезли из кювета, ошалело отряхивали линялую форму, курили. Слышны были уже их гомон и смех. Лихолат бил носком ботинка по заднему колесу «Урала», как вылетевший из седла кавалерист бьёт лошадь, не желающую вставать. Потом Лихолат, без кепки, с растрёпанными волосами, стал искать офицеров, налетать на солдат, гнал их к разбитым машинам и за носилками.
Застигнутый в колонне старший лейтенант Ильюшин повёз раненых в полк на уцелевшем ЗИЛе. Борисенко подъехал, когда из кабин и бортов вытаскивали и соскребали трупы. Багровый Лихолат тяжёлым движением грузноватого человека шёл на Борисенко как в драку. Но Борисенко, опережая комбата, впал в истерику: – По обстановке?!.. А ты видел обстановку?!! – он едва не хватал Лихолата за грудки.
– Сука!.. Я тебе покажу обстановку!.. Ты… – Лихолат плюнул в горячую пыль и пошёл прочь. Он плюнул от бессилия. И, в сущности, ему было плевать на Борисенко. Он видел разгром на дороге, но знал где-то внутри, что разгром – вовсе не разгром. Он не знал пока ещё – что это. Он внимательно всматривался в пробоины в кабинах машин, будто силился что-то понять.
Лихолат не мог ничего понять, но он не первый день служил в армии и ему помогал опыт. Опыт говорил Лихолату, что Борисенко («какое бы ни было это чмо») не нужен в рапорте. «Огнём батальона… действуя слаженно… противник рассеян… – вот, что такое рапорт!.. А Борисенко в бою не было, оставался на месте, для обороны, сука!»
До сумерек разгребались на дороге. Машины нужно было волочь в полк. Волочь было, как водится, нечем. Но, как водится, справились. Заодно организовали оборону, пополнили боекомплект. Распоряжался Борисенко: он был распорядительным командиром на хорошем счету, и даже готовился поступить в академию. «Снова вывернулся», – подумал Лихолат о Борисенко. И ещё подумал с тоской: «Главное, прикрыть задницу».

4

– Какие нахер слаженные действия!! – орал Виноградов. – Просрал колонну!!!
Перед командиром полка лежали цифры потерь. Эти цифры не спасали слаженность действий, огонь батальона и рассеянный противник – которого никто не сосчитал!
Нужны были бронесилы полка. Нужен был огонь вышестоящего начальника. Чехов – человек сорок. А главное – нужен был героизм. Виноградов так и сказал – «г е р о и з м». А потом сказал Лихолату: «Перепиши!»
Виноградов тоже не первый день служил в армии. Но он, в отличие от Лихолата, умел не только «прикрыть задницу», но и рисковать. Ещё он имел немножко воображения. Это был молодой и перспективный подполковник. До того молодой, что почти ровесник Лихолата – капитана. Виноградов смотрел на Лихолата из-за стола снизу вверх, но свысока, как на подчинённого и неудачника.
Во втором рапорте Лихолата героизм был значительно усилен. Теперь присутствовал Борисенко. (Лихолат включил его отчасти из иронии, в отместку Виноградову, который высоко взлетел с героизмом и высоко взлетал по службе.) Выходило, что командир пятой мотострелковой роты капитан Борисенко прикрыл колонну пулемётным огнём и остановил омоновцев, собиравшихся обстрелять подходившие бронесилы полка по ошибке. Вместе с омоновцами Борисенко с брони громил чехов и корректировал огонь.

5

Чеченская ночь густо поглотила палатку командира полка. Врытые вокруг палатки БМП можно было разглядеть, если упереться в них лбом. Ещё хорошо было видно БМП, когда в чёрном небе спускались на невидимых парашютах осветительные мины. Бойцы перекрикивались на постах, изредка постреливали парами одиночных выстрелов и ходили друг к другу в гости за затяжкой сигареты. В палатке Лихолат едва держался от усталости. Виноградов взял у него исписанный лист бумаги и вычеркнул ошибку омоновцев: «Тебя контузило что ли, Лихолат?..»
Потом Виноградов прошагал от стола палатку по диагонали, бросая скачущую тень и щёлкая пальцами (как щёлкают, призывая официанта). Сел за стол и вычеркнул совсем омоновцев, частично заменив их подразделением седьмой роты (действительно выдвинувшимся к месту боя, но не успевшим из-за отсутствия соляры). Борисенко Виноградов не вычеркнул (он знал о его поездке к «омоновцам» всё). Героический Борисенко чётко вписывался в нужную Виноградову и обретающую очертания реальность.
Ещё дважды Лихолат переписывал рапорт. Он запарился до того, что чуть не снял с себя китель в палатке командира полка, но вовремя спохватился. В конце концов Виноградов выгнал Лихолата и занялся с помощью начальника штаба составлением собственного рапорта. (Начальник штаба Козак тоже всё время присутствовал в тускло освещённой палатке вместе с майором Чахальянц, отвечавшим за тыл; но оба молчали в тени.)
Лихолат выскочил наружу и, налетев на БМП, выматерился накопившимися за день словами. В его (впрочем, негромкой) речи попадались и не матерные слова: «…сука… понаставил бэх у палатки, а колонны без прикрытия ездят… крыса… ногу сломишь…» Когда Лихолат закончил материться, выстрелил миномёт, и в небе повисла осветительная мина.

Глава 25
ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

«Настоящим довожу до Вашего сведения, что 21 декабря 2000 года в 16 часов 40 минут я зашёл в канцелярию первой учебной роты после того, как почувствовал запах гари…»
Из рапорта ст. л-та А.К. Цыганкова

Старший лейтенант Громовой полгода не выходил на службу. Он отнёс толстой женщине в секретную часть рапорт об увольнении, потому что его оскорбил командир батальона.
Громовой приехал из Чечни, выходных ему не давали, отпуск за прошлый год простили. Он был потрясён жужжащими пулями и разорвавшимся в клочья прапорщиком Подколзиным.
Громовой нервничал и больно ударил одного солдата. Солдат нагло грозился подать в суд, потому что не ездил в Чечню и знал законы. Техника в парке стояла без присмотра, и младший сержант со странной фамилией Погибель покинул пост уборки бэтээров. И тут налетел подполковник Брегей и назвал Громового мудаком.
Худосочный Громовой мнил себя героем войны. Он вернулся из первой командировки: там за спецоперацию ему жал руку комдив. Наградной не писали. Боевые задерживали. Люба не любила его. Солдаты не хотели слушать команд этого старшего лейтенанта, зато слышали, что он мудак, и улыбались, составляя последнюю каплю терпения.
Ночью Громовой не спал. Позавчера он решил прийти в полк и записаться в ближайшую партию. «Хрен на эту казарму и автопарк, а в Чечне служить можно. Там ты человек…»
Так легко ему стало от этих мыслей.
Но нахлынувший визг пуль и прапорщик Подколзин всё равно не давали уснуть. Громовой ворочался с боку на бок, вставал пить воду и ходил в туалет. Под утро Громовой провалился в порывистый сон, и школьная отвратительная директриса стала выгонять его из своей постели, он от стыда не мог найти трусы, надел детские колготки и проснулся в поту ужаса. Прапорщик Подколзин сидел у его ног и говорил мёртвым голосом: «Всегда везти не может, запомни Громовой!» Было 7 часов.
В 8 утра Громовой пришёл в полк, и его отправили в посёлок Александрийский на учебный сбор. Здесь старший лейтенант приходил в себя и собирал свои мысли. Одна мысль нашёптывала: набирайся духа и езжай в Чечню; другая – пропадёшь: Подколзин на том свете знает всё. Третья мысль была не мыслью даже, а голосом подполковника Брегея. Голос говорил: «мудак».
Когда солдат Пильщиков заполнил лист беседы и старший лейтенант прочёл в нём, что отец Пильщикова неоднократно бывал за границей, а именно, в городе Тольятти, Громовой стал думать и об этом непонятном событии.
Он посмотрел, в какой стране живёт сам Пильщиков, потом – в каком городе. Оказалось, что в посёлке Узлы Волгоградской области. Позже Громовой взял лист солдата Ельцина и прочёл в нём, что Ельцин по специальности является водителем гусеничного трактора.
Когда из канцелярии стал пробиваться дым и в неё зашёл замполит роты старший лейтенант Цыганков, Громовой сидел в турецкой позе у пылающего вороха листов беседы, мычал и отчаянно отмахивался.
В клубах и обрывках пепла ему чудился разорвавшийся в клочья прапорщик Подколзин.

Глава 26
КАК Я ПОЛУЧИЛ МЕДАЛЬ «ЗА ОТВАГУ»

Когда раздался взрыв и сучка Ичкерия с диким визгом бросилась под палатку, я рисовал схему опорного пункта цветными гелевыми ручками. Я схватил автомат, выскочил наружу, вжимая голову в плечи.
Боец был искромсан осколками. У другого бойца осколок сидел в ноге. Я колол ему промедол в ногу. Козак орал: «В ногу нельзя!!.. 6лядь!..» Запах тола, крови и мяса. Оседающий пыльный дым в ярком воздухе. Козак орёт, забивая стоны раненых. Ошарашенные бойцы сбились в окоп. Ичкерия прокралась к окопу и улеглась за бруствером, затаив дыхание. Умная собака не желала оставить людей в их беде. Люди гладили её и шептали ей в уши ласковые слова: «Ичка… умница… собака… хорошая…» Потом они зажарят её и съедят. Это будут другие бойцы… другого призыва… Зимой…
А тогда на бруствере стоял потерянный Сорокин, в оливковом парадном берете, с красным лицом. Слёзы проступали на его детских щеках, как пот.
– 6лядь!.. Сорокин!.. Сорокин!.. 6лядь! – бессмысленно орал Козак на всю Чечню.
Это были бойцы Сорокина. Двадцатидвухлетний мальчик вчера он приехал от Борисенко с сапёрной командой. Его команда из восьми человек должна была помочь нам построить блиндаж.
У Борисенко боец Сорокина подобрал гранату РГД-5 с отломанным усиком*. С ввёрнутым запалом боец сунул гранату в карман разгрузки. Сейчас он искромсанный полутруп. Завтра он умрёт от потери крови по дороге в госпиталь.
Ясный, солнечный день. Мы с Сорокиным пишем рапорты за обеденным столом у палатки. Сначала он. Потом (когда Сорокин «ушёл с глаз, чтоб его, 6лядь, было не видно») пишу я.
Я пишу о том, что группа сапёров во главе с лейтенантом Сорокиным проводила инженерную разведку в полосе леса на подступах к ВОПу. О том, что, услышав выстрелы, я по приказу начальника штаба полка подполковника Козака выдвинулся к месту боя с одним отделением. Что группа сапёров подверглась нападению НВФ и под огнём превосходящих сил противника отходила на ВОП. Что огнём отделения я прикрыл отход сапёров и нанёс урон наседавшему противнику. Что в ходе этого боя был тяжело ранен один солдат из взвода Сорокина. И один солдат был ранен легко. Что сам я потерь не имею. Я пишу под диктовку Козака и два раза затушёвываю слово «6лядь».
Я пишу на белом листе бумаги, купленном на большом рынке в Дышне-Ведено вместе с цветными гелевыми ручками и скотчем. Я помню, что день был особенно ясным. В тот день был виден снег на вершинах гор. Мне говорили, что эти горы уже в Дагестане…
Когда осенью 2001 года наш полк переформировали в отдельный батальон, меня вывели за штат. Я болтался по части под видом военного дознавателя, прикреплённого к прокуратуре. Планку я не носил.
Носить на полевой форме орденские планки, нашивки за ранения и все значки приказал командир полка, награждённый двумя орденами и медалью с мечами. Моя жена поехала в авиагородок и купила в военторге тёмно-красный ромб.
Ромб оказался за окончание института милиции. Других в военторге не было. Я носил его, чтобы что-то было на форме. Чтоб на меня не орали и дали спокойно уволиться. Но Козак помнил. Он сам подписал наградной и сам вручал мне медаль на плацу перед строем. У Козака была цепкая память топографа.
Мы столкнулись с ним у ворот второго КПП. Я отдал ему честь и принял вид военного дознавателя с неотложной миссией. В руке у меня был внушительный файл с выписками из приказов. Файл не помог мне.
– Киселёв, где твоя медаль?
– Какая медаль?
– «За отвагу», 6лядь!
– Так она ж на парадку…
– Я грю, планка-бля!
– …Товарищ подполковник… вы же всё знаете.
Козак сдвинул повыше фуражку, огляделся, не желая свидетелей. И заговорил вдруг впервые с теплотой в голосе:
– Награды, Саша, на войне даются не за подвиги, а за время пребывания на передовой… Ты сколько там был?.. Растяжки в горпарке ищешь?
– …Ищу.
– Значит, достаточно… Всех нас нужно лечить… Голову… И знак участника носи. Ты не тыловая крыса – ты боевой офицер.
Он шёл к казармам через плац энергичной походкой коренного жеребца, тянувшего несдвигаемый воз, а во мне растекалось чувство радости.
Это было паскудное бабье чувство. Чувство задёрганной женщины, приласканной жёстким любовником… Я вышел за КПП, думая о том, что Козак неплохой, на самом деле, мужик… Что Козак – строгий, но справедливый офицер… Что Козак – храбрый офицер, больше всех ездивший в район и бесстрашно мотавшийся по всей Чечне с одним водителем в уазике… Когда Козак узнал о предстоящем назначении в Грозный (вместо спокойной должности здесь), он закрылся в кабинете и пил водку один. И это так душевно и по-человечески.
Я знакомился с девушками по дороге домой. Я стеснялся своей формы старлея, как клейма неудачника, но красивые девушки заливались смехом, легко оставляя мне номера телефонов.

* См.: Прим. авт.

Глава 27
МЕЧТА

Должностной обязанностью майора Сосновникова было поддержание морально-психологического состояния личного состава *** отдельного батальона оперативного назначения. У майора был бравый вид: орденские планки, выправка и поскрипывание при ходьбе.
В управление Сосновников перевёлся из артиллерийско-зенитного дивизиона и свою командирскую жизнь вспоминал с ностальгией. Майор был афганцем и чернобыльцем. За Чечню он имел медаль Суворова – ну, да это у многих в части, а вот орден Красной Звезды и афганская медаль были только у Сосновникова. Ещё был один прапорщик-афганец в разведроте, но тот планок не носил.
Когда заходил разговор о сложной обстановке в Чечне, майор кривил испитое лицо и многозначительно говорил всегда одну и ту же фразу:
– Да… это не Афган конечно…
Сосновников любил выпить, то есть к тому времени, когда я его застал, он уже фактически спился. У него бывали запои прямо в штабе. Тогда он выходил из кабинета только по стеночке в туалет. А когда запой случался не в служебное время, Сосновникова видели в кафе и в магазине. Он был одет в бушлат (с покосившимися майорскими звёздами) на голое тело. Раз, зимой, Сосновников в таком виде почти час простоял у стелы погибшим героям на территории части.
Наискось летела снежная морось, голова майора сделалась от неё седой, по лицу его лились слезы, или это был таявший снег.
– Вот почему так бывает? Как только зайдёшь на территорию этого батальона гребучего, хочется выпить стакан водки?
Я не знал, что ответить. Мне тоже не особенно комфортно было среди мрачных казарм, склада ГСМ и плаца, где солнечное утро в разгар весны забивает и душит гнетущая барабанная дробь развода.
– Вот так терпишь-терпишь несколько дней, а они-то накапливаются.
– Кто они?
– Стаканы…
Рабочий день Сосновникова проходил так.
Майор сидел за столом. Непрерывно сидеть, уставившись в одну точку, он мог необычайно долго. При этом Сосновников имел начальствующий вид.
Солдат-компьютерщик что-то распечатывал на раздолбанном принтере, я за соседним столом изучал объяснения и протоколы допросов: знал я всё содержание этих документов уже наизусть. Казарменный запах пота и ваксы проникал и в помещение штаба, звуки были гулкими, как в туннеле, постоянно проходила информация о том, что командир то уехал, то, наоборот, приехал в часть, а нервы в армии и так всегда на пределе. Было невыносимо скучно и в то же время тревожно. Вдруг Сосновников вставал и стремительно выходил из кабинета.
Через десять минут резко открывалась дверь.
– Кроссворды пиздaтые на боевой листок выменял! – довольный удачной сделкой, а ещё больше возможностью убить хоть немного времени, Сосновников снова садился за стол и сидел за разгадыванием головоломок минут сорок.
Когда звонил телефон, майор неспешно брал трубку. Грозно произносил свою фамилию, потом орал и матерился в трубку. Закончив разговор, он с чувством полного самоуважения напевал себе под нос: давай за нас та-да-да-да-да-да…* – искал взглядом меня, требуя моральной поддержки, и я, бывало, малодушно улыбался ему.
Когда кроссворды надоедали Сосновникову, он лихо отдавал бойцу громкую как перед строем команду:
– А ну-ка… чайку организуй!
И мы пили чай. Разговор у Сосновникова заходил всегда о выслуге, которая у него уже была, но нужно было для увеличения пенсии ещё что-то там немного отслужить.
Потом Сосновников снова сидел неподвижно.
Словно неутомимый атлант, майор поддерживал морально-психологический дух войск. Со стороны он и в самом деле походил на изваяние.
В конце апреля, когда заканчивалась уже моя служба за штатом, в кабинет влетела Маша Максудова – библиотекарь и любимица всей бригады. Она тут же распахнула окно и запустила в кабинет весну.
– Димочка, привет! (Сосновникова звали Дмитрием.) Я к тебе Димочка!
– Привет, ласточка.
Мы втроём пили чай, но беседа велась только между старыми приятелями.
– Как Зинуля?! – спросила Маша майора, как я понял, о жене.
– Что ей сделается, – отвечал он неохотно.
– Как вообще поживаешь, Димочка?!
– Думаю переводиться в бригаду, на вышестоящую…
– Правильно, ты человек способный…
– Может, сухим буду приходить…
Максудова заговорщицки улыбалась, – знаю, мол, твою сухость, – но не продолжала разговор на эту тему. Будучи в лёгком романтическом настроении, надышавшаяся терпкого майского воздуха, она, наконец, задала Сосновникову философский вопрос:
– Дима, а что ты больше всего-всего хочешь в жизни?.. Ну, какая у тебя мечта?
Майор долго молчал.
Так долго, что Максудова даже зажмурилась от предчувствия чего-то необыкновенно прекрасного.
– В Сочи хочу съездить. Ни разу не был, а под боком ведь.

* См.: Прим. авт.

Глава 28
НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ

1

– Саша, оставь ты ребёнка в покое. Это ты хотел быть офицером, а не он! Ты говоришь… ты вспомни… и тогда это были уроды, и тебе челюсть кто? старлей сломал? А сейчас это вообще дебилы и наполовину уголовники! Я это не понаслышке знаю. Я и тогда, и сейчас служил. Да, тогда хоть отдалённо это на людей было похоже…
– Нет, Мишка, я уже завёлся. Ты мне этого не говори. Он же не в пехоту пойдёт, а будет шифровальщиком (!). Будет в особом отделе или в штабе…
– Каком штабе! В штабе свои дети есть. А твой, сын сварщика, попадёт на Колыму, командиром взвода связи, туда, где три дома последних ещё не завалились, а оттуда – в командировку. В лучшем случае – на Сахалин. В худшем – в Республику Чечня!
Они сидели на кухне и пили пиво. Старинные часы с кукушкой показывали полночь.

2

– Сначала я хотел в военное училище, а теперь хочу в институт.
– Ты сам хотел в училище, или это папа хотел?
– Не знаю.
– Может, и слава богу, хоть и нельзя, наверное, так говорить… все эти болячки нашли у тебя. Ерунда это всё. Так бы всю жизнь прожил и не узнал бы, что ты в офицеры не годен. В армии сейчас делать нечего. Там служат одни отбросы общества. Ну, отбросы не отбросы, беднота самая, кто отмазаться не смог. У кого денег совсем нет. А твой отец платит за твоё обучение. Надо сказать ему огромное спасибо.
Они шли мимо стройки и обходили большие грязные лужи. Михаил бросил в жирную чёрную жижу окурок и сплюнул.

3

– Вы где служите?
– За штатом.
Измождённый облезший солдат на КПП стал наворачивать аппарат полевой связи.
– Товарищ капитан, тут старший лейтенант Кудинов, в гражданке… за штатом… к полковнику Виноградову…
– Проходите.

– Разрешите? тарищ полковник…
– Ты почему на службу не ходишь? (Виноградов не грозно посмотрел на Кудинова и потянулся за папкой с рапортами.)
– Товарищ полковник, думаю, не составит особого труда… перевести меня в 46-ю в Грозный?
– А чё так кардинально?
– …Мне до конца контракта полтора года осталось. Там платят что-то… подзаработаю… Да и займусь чем-то полезным.

***
Когда старший лейтенант Кудинов следовал по назначению к новому месту службы, в глазах его, мягких и радостных, можно было прочесть удовлетворение. Он совершенно забыл, что два месяца назад говорил племяннику Димке, что в армии служат отбросы общества.

Глава 29
Шакалы

Первый день

В строю из семи новобранцев, в тёмно-сером стареньком пуховике, во главе с молчаливым капитаном я иду от станции уже километров восемь. Дорога сворачивает вниз влево. Я замечаю давно не крашенную табличку на изогнутом ржавом штыре: «Учебный центр в/ч ***»
За забором из бетонных плит, подходящим вплотную к постройкам, изгибистыми остовами нависают деревья, и сизые вороны срываются с ободранных веток.
Среди всех армейских воспоминаний зловещее, душу раздирающее «кар-р-рр-р» навещает меня особенно часто… Ни бой под Сержень-Юртом и изуродованные трупы десантников, ни в васильковом брезенте пермские омоновцы на аэродроме в Моздоке, ни кровоточащая культя Лёшки Маликова… Осень. Я помню запах той осени…
Из плохо освещённого пространства казармы навстречу выходят и выходят солдаты, их длинные огромные тени скачут по стенам просторного, как спортзал, помещения. Мы зажаты всем навалившимся и нашими страхами, но они настроены миролюбиво.
– Откуда, пацаны?.. – наперебой налетают обитатели казармы.
Земляков не находится. Мы, потерявшие популярность, тупо озираемся. Затем, в бесформенных, не по размеру, шапках, слежавшихся мятых шинелях без знаков различия, одинаковые, как все только что переодетые в военную форму люди, попадаем в большой строй.
– Ста-на-вись, р-равняйсь, ир-р-ра, равнение на… средину… Товарищ капитан, рота на вечернюю поверку построена, заместитель командира взвода сержант Усошин…
– Анпилогов.
– Я.
– Перменев.
– Я.
– Грачёв.
– Я…
Я вбегаю в морозную темень и сразу отстаю. Неумело намотанные куски плотной ткани причиняют боль ногам. Тусклый свет распахнутых настежь окон мрачно освещает одинаковые ряды двухэтажных зданий. Вчера вечером нас привели в казарму, когда было уже темно, и утром я совершенно не понимаю, где нахожусь и куда бегу. Леденящий воздух пронизывает хэбэшный камок.
Весь первый день я соскабливаю обломком стекла остатки затёртой краски с половых досок, а после ужина до поздней ночи пришиваю исколотыми пальцами к шинели погоны, шеврон и петлицы.

Это срок

Утром сержант отводит меня в санчасть. У меня воспалены гланды. Мне жарко в шинели. Я расстёгиваю крючок и получаю первую в армии затрещину.
Очень высокий санинструктор медленно записывает мою фамилию в журнал и даёт мне градусник. Внезапно он поднимает голову и в упор задаёт вопрос: «Сколько отслужил, лысый?»
Думая, что это нужно для журнала, сбитый с толку, я отвечаю: «Два дня».
– Это срок!..
Нам, молодым, на койках подолгу лежать не приходится. Через каждые час-полтора в коридоре раздаётся:
– Духи и слоны, строиться!
Как заключённые, стриженые, в синих больничных пижамах и коричневых халатах, мы выстраиваемся в узком коридоре, и двухметровый санинструктор производит скорый развод:
– Ты и ты – туалет, чтоб был вылизан, время пошло, двадцать минут – доклад… Лысый – коридор… Чумаход – на кухню…

Военная медицина

Уколы пенициллина, построения, ежечасные уборки, дедовщина, организованная санинструктором, за четверо суток ставят меня в строй. Теперь я всю свою службу, да и жизнь вообще, стараюсь избегать медицинских учреждений.
Военная медицина отличается крайней простотой, надёжностью, а главное, однотипностью средств воздействия на любое заболевание. Анекдот о начмеде, достающем из одного ведра таблетки и от желудка, и от головной боли, и от ангины, не выдуман армейскими остряками, я сам наблюдаю его в санчасти учебного центра, таблетки – это простейшие антибиотики.

Кривое зеркало

Армия – порождение и отражение мира гражданского. Но отражение в кривом зеркале. Отражение искажает и преувеличивает, выворачивает наизнанку и превращает в пошлость привычные для человека представления о том, что хорошо, а что плохо, о мере дозволенности, культуре, морали и чести, о дружбе и о войне.
На учебном сборе наш старшина роты прапорщик Геворкян объясняет, что утром мочиться нужно, выбежав из казармы: «Дабы ценить труд дневальных, убирающих туалет».

Скоро развод

«Рр-р-ас, рр-р-ас, рас, два, три. Песню запе-вай!»
Наши глотки вытягивают: «Ой, ты, мама, моя ма-а-ма, вы-слу-шай-ме-ня-а-а-ты. Не ходи! не ходи! со-мно-ю, ма-ма, да воен-ко-ма-та…»
Офицеры уже завтракают. Нам видно их сквозь заиндевелый павильон. Сегодня день присяги. Строевые песни забивают одна другую: «Расия, любимая мая. Рад-ные берёзки-тополя… Служим мы в войсках ВВ! – служим мы в войсках ВВ… Это вам не ВДВ! – это вам не ВДВ… рад-ная русская земля…» Наконец взводы выстраиваются у входа в столовую.
«Справа, по одному…»
Мы змейкой сыплемся в тепло.
Я быстро глотаю слежавшийся на пластмассовой тарелке овёс и наблюдаю в большое запотевшее стекло за медленно приближающейся тучной фигурой подполковника Брегея. Скоро развод.
Брегеевское «та-а-а-к…» неуклюже вползает в столовую. Офицеры выкатываются из зала, на ходу застёгивая бушлаты. Я допиваю фиолетовый кисель.
– Р-рота, закончить приём пищи, встать!..

Не расстраивай меня

Я бегу на плац и на фоне серых фигурок солдат вижу лейтенанта Цыганкова. Его взвод отрабатывает выход из строя и подход к начальнику. Забывая отдать честь и путаясь в полах шинели, я вытаскиваю из себя запыхавшееся: «Товарищ лейтенант… Там аттестация… зовут ваш взвод».
Раскатисто через «кар-р-рр-р», срывая ворон с ободранных веток, молодцеватый лейтенант орёт: «Взвод! закончить занятие, строиться!» Отливающий новой коричневой кожей офицерский планшет вмещает исписанные листы, повисает на тонком ремешке. Я бегу в штаб. Солдаты облепили стены. Я протискиваюсь в кабинет и только усаживаюсь на своё писарское место, входит Цыганков, здоровается с Сосновниковым и плюхается на стул рядом со мной.
Майор Сосновников, худощавый, с выцветшими глазами и ленточкой ордена Красной Звезды на планке, проводит аттестационную комиссию стремительно.
Цель – распределение новобранцев, только что принявших присягу, в учебные подразделения специалистов и младших командиров внутренних войск. Мы, такие же желторотые писаря, готовим списки, личные дела, не вылезаем из штаба две недели (на втором месяце службы я оценил этот подарок судьбы, и очень старался).
Комиссия отбирает лучших, то есть с группой здоровья «1» и средним образованием. На некоторые специальности допускается «двойка». Оставшиеся бойцы, с неполным средним и с недостатками здоровья, должны влиться в полк сразу после окончания «курса молодого бойца».
Заявки на сержантов частей оперативного назначения и разведки, специалистов станций связи, водителей БТР, сапёров, кинологов идут непомерные. Начальство торопит с отправкой команд. Запас среднеобразованных быстро тает. Мы по указанию майора в личных делах в графе «образование» затираем приставку «не». Получается новая разновидность образования – «полное среднее». С просто средним выбрали во всей роте и в экстренном порядке отправили в учебки – в Питер, Пермь, Шахты – ещё на прошлой неделе.
Из-за спешки списки составляются нами заранее с учётом только формальных данных. Желание кандидата на учёбу по той или иной специальности требуется и обязательно «учитывается».
– Тэ-эк… Ты у нас Бесфамильных… – Сосновников смотрит в список и видит напротив фамилии «Бесфамильных» ручкой выведенную запись «кинологи». – В кинологи пойдёшь, Бесфамильных?
Бесфамильных не знает, что делать с руками, что-то мнёт сосредоточенно, прячет их за безразмерную шинель и снова мнёт.
– Та нет… мне говорили… Я бы в сержанты хотел.
– Ха! В сержанты… Ты представляешь, что это такое?.. Постоянно в грязи, в окопах по уши… А тут тебе – тепло, собачки… Не служба – мечта! Пиши, Грачёв, – желает получить специальность «кинолог»…
– Тэ-эк, Вечерин… Мы посмотрели на результаты твоего обучения, молодец. Решили направить тебя в сержанты… Да вот и командир твой рекомендует (Цыганков улыбнулся), ты как?
На простоватом лице добродушного нескладного сибиряка появляется улыбка, быстро сворачивается, в глазах мольба.
– Та-ва-рищ майор… Я в кинологи хочу… Меня и ихний прапорщик обещал… Я собак люблю.
– Слушай, Вечерин, не расстраивай меня… Какие кинологи?.. Ты представляешь, что это такое?.. Постоянно в грязи по уши, с этими собаками, вонь, без продыху… То ли дело сержант, командир, всегда в тепле. Уволишься – в милицию пойдёшь. Пиши, Грачёв, – желает быть сержантом.

Загасился

В армии все имеют клички. Я, Грач, обладаю редким для солдата умением работать на компьютере. Окна штаба выходят на спортгородок, и я наблюдаю, как пацаны из моего взвода по двое носят железные трубы, копают ямы в мёрзлой земле и разгружают машину с кирпичом. Во время одного из построений на обед от сержанта я получаю «орден Сутулова», за то что загасился. Это мелочи, ведь моё воображение с трепетом рисует радужные картины кабинетного уюта. Строевая служба бойца-первогодка – плохое подспорье для романтики: к передвижениям по полю с автоматом я уже не стремлюсь.
Однако моя военная судьба недолго улыбается. В один из дней, когда писанины уже не так много, майор Сосновников предлагает мне подшить ему камок, и, отказавшись, я сначала оказываюсь в строю, а потом с последней командой еду учиться на командира отделения разведки.

Учебный полк

Мы сидим в просторном, брежневских времён, актовом зале. С трибуны, затерянной на необъятной сцене, под довлеющим золотым орлом на красном щите, взлохмаченный и седенький, и от этого всего похожий на воробья, говорит командир учебного полка полковник Рафаев.
По-военному сумбурно, путаясь в стандартном наборе фраз, он пытается заострить наше внимание на нестабильности международной и внутренней обстановки, затем подробно рассказывает о сложностях с обмундированием офицеров полка и обещает, что никто по выпуску из учебного подразделения ни в какие горячие точки не попадёт, если сам не захочет, а кто будет стараться, вообще останется здесь сержантом.
Потом я бегу по лесу в противогазе, бегу и ничего не вижу, оттого, что снял мешающий дышать клапан, и стеклянные глаза противогаза плотно запотели. По тактическому полю я вбегаю в лес и, петляя между деревьями, удивительным образом не налетаю на них резиновым лбом.

Это приказ!

Я не терпел давления. И я знал, что эта моя черта пагубна. В ситуациях, когда был в подчинении, я усмирял свой характер. Я давал фору власти над собой, а потом с большим трудом отыгрывал очки.
Это было ошибкой. В детстве мне внушили взрослые: нужно слушаться старших. Откуда им было знать, что я попаду в армию, и дежурный по роте старший сержант Остапенко прикажет мне, дневальному, вытащить рукой из очка провалившуюся туда по моей вине половую тряпку.
Он скажет: «Это приказ!»

Тишина

В армии опасность быть задавленным морально и физически исходит отовсюду. Всё потенциально враждебно: сослуживцы, командиры, техника, пища, холодный воздух и жара.
Даже тишина в армии представляет собой угрозу. Тишина наваливается в наряде по роте, когда всё погрузилось в сон, а тебе спать нельзя. Тишина опутывает своей невидимой сетью в карауле на посту. Ты думаешь об этом, но мысли не слушаются тебя.
Тишина для военного человека часто означает смерть. Поэтому в армии все разговаривают громко, ночью горит свет. Поэтому в армии нет тишины.

Тёмная

В столовой учебного полка на обед дают полную миску перловой каши, от которой тело обретает состояние наполненности, и тогда обжигающий, с еловым привкусом дым крепкой сигареты без фильтра приносит не сравнимое ни с чем наслаждение.
Но курить возле столовой нельзя. Это большой грех, как говорит командир третьего отделения младший сержант Ковтуненко. За это попавшийся собирает все окурки у столовой в свою шапку, марширует с шапкой в протянутой руке впереди строя до казармы и под хохот ссыпает окурки в урну.
Мне всегда удаётся покурить незамеченным, но однажды коварный Ковтуненко устраивает настоящую засаду и вылавливает меня.
Строй развёрнут фронтом ко мне, на лицах злорадные ухмылки. Я один, и они ждут. Но я твёрдо решаю, что собирать бычки не буду. Всё послеобеденное свободное время мы стоим перед столовой по стойке «смирно». Я перехватываю колкие, полные ненависти взгляды. Я понимаю, что будет потом, но отступить не могу.
На общегосударственной подготовке, которую проводит замполит роты капитан Доренский, за спиной я слышу как гадина ползущий шёпот: «…зачморить…» После отбоя я закрываю глаза, но не сплю. Я заново проживаю прошедший день. Передо мной стоит сначала злорадно лыбящийся строй, а потом ненавидящий. Мне не стыдно, но я стараюсь не смотреть им в глаза. Я знаю, что мне нужны силы. Проектор памяти прокручивает кусок ленты: отполированный до лакированного блеска ботинок Ковтуненко, ловко поддевающий и отправляющий футбольным движением в заплёванное пространство между мной и строем бычки; и фраза, брошенная голосом неформального взводного главаря Борисова: «Он лучше нас!»
Проходит час или больше, я слышу, как в дальних закутах расположения собирается и постепенно нарастает гул. Чувство опасности будит. Я стряхиваю навалившийся было сон. Шаги приближаются. Я открываю глаза и вижу, как расползаются по погружённой в полумрак стене и с ребристыми бетонными перемычками потолку длинные, безобразно искажаемые плоскостями помещения тени. Я поднимаю голову – крадущаяся по-крысиному из углов и межкроватных промежутков толпа будто замирает. В проходе мелькает противная улыбка на всё, сделавшееся грушеподобным, широкое лицо Борисова. Я пытаюсь вскочить на ноги, но с кровати сзади накидывают одеяло. Тёмная…
Удары через два одеяла не больны. Здесь скорее символический эффект унижения. Меня держат, но я вырываюсь из-под одеял, ловлю чей-то кулак, спрыгнув с кровати, сам наношу два удара в подвернувшееся лицо Ломовцева. Два хороших удара, хлёстких и с хрустом…
В объяснительной записке замполиту я пишу, что поскользнулся и упал. Очевидно, дневальные не протёрли насухо пол, и Ломовцев тоже споткнулся и два раза ударился о быльце кровати. Эти быльца в армии такие крепкие, что на Ломовцева страшно смотреть, левая половина его лица распухла, глаз заплыл и налился кровью. Капитан Доренский долго пытает нас, но так ничего и не добивается.

Остапенко

Расположение разведроты на третьем этаже кирпичной, постройки шестидесятых годов, казармы. Заместитель командира второго взвода старший сержант Остапенко занят построением своего личного состава.
По команде «Строиться вниз!» мы должны сбежать по лестнице, обогнав товарища старшего сержанта, построиться и при появлении его в дверном проёме заорать: «Смирно!» Нас почти тридцать человек, лестница узка, кто-нибудь всегда не успевает, следует команда: «Отставить. Строиться вверх!»
Остапенко, наигранно картинно, по-дембельски медленно, спускается по лестнице. Он давно уже, в силу своего высокого сержантского положения, сжился с этой ролью уставшего до крайности от «длительной» службы начальника-ветерана. Всем своим видом он как будто говорит: «Как мне всё это надоело, и особенно эти бестолковые духи». В этом спектакле, да и в грандиозном театре под названием АРМИЯ вообще, его лицо принимает дембельскую маску апатии, подобно тому, как на лицах офицеров всегда маска презрения, по которой намётанному глазу легко можно узнать офицера и в гражданке.
Мы слетаем по ступенькам уже как акробаты, теперь не получается со «смирно». Остапенко выходит, а «смирно» звучит не сразу. Команду должен подать один человек, а мы в суматохе не решили, кто это будет. Потом команда подаётся, но кто-то нечаянно толкнул Остапенко на лестнице, и он недоволен: «Строиться вверх!»
Проходит полчаса, а Остапенко не может добиться слаженности, он устал, ему надоело хождение по лестнице, и он просто высовывает круглую, с мелкими чертами лица и чубчиком голову из окна для того, чтобы крикнуть: «Отставить!» И мы не несёмся, а уже еле волочимся по лестнице вверх.
Когда всё как нужно, и скорость, и «смирно», старший сержант Остапенко нехотя спускается. Ломовцев опять во всю силу лёгких орёт: «Смирна!», и мы бежим в столовую. Бежим, потому что время на приём пищи истекло. За грязными, с объедками, столами мы за одну минуту запихиваем в себя то, что осталось после сапёров и «гансов», заливаем это холодным чаем, и снова бежим. Теперь мы не успеваем на тактику.

Разведрота

Марш-бросок вечен, он переходит в пытку. Не разбирая дороги, сквозь вязкие брызги луж, мы бежим и по команде переходим на шаг. Я иду. Я иду, и не могу больше идти, ноги пудовыми гирями сковала усталость. Но нагруженные вещмешками спины уходят вперёд, отставать нельзя. Я иду за ними, и не могу идти. А сквозь пелену сознания проносится команда: «Приготовиться к бегу!»…
В пять утра нас поднимают по тревоге. Мы получаем оружие, и около шести рота начинает движение.
Каждый взвод идёт во главе с замкомзводом по самостоятельному маршруту с ориентирами и азимутами. В 8.00 собравшаяся рота должна завтракать на поляне в лесу, в месте общего сбора. Взводы вышли через КПП-2. Первый взвод свернул по развилке вправо, позже разделились маршруты третьего и второго.
До места сбора не больше десяти километров по лесу, и два часа на их преодоление тренированным разведчикам более чем достаточно. Но ни замкомвзвод, ни командир второго отделения младший сержант Верещагин о движении по компасу с заданными азимутами не имеют никакого представления. Задача оказывается не простой.
Когда мы, отсчитывая пары шагов от развилки, не находим уже первый ориентир «перекрёсток лесных дорог», становится понятным, что на второй мы тоже не выйдем. После того как Остапенко говорит: «Ну их на xуй эти пары шагов! Я помню, мы туда ходили, когда я ещё курсантом был», – движение разведгруппы принимает спорадический характер.
После 8.00 мы всё чаще переходим на бег. Около девяти мы выскакиваем на бетонку и непрерывно бежим минут сорок: благо ноги уже не те, что в начале службы.
Дымок полевой кухни мы находим в 11.45.

Руководство ротой капитаном Филатовым

После школы я пытался поступить в Рязанский военный институт ВДВ, но не прошёл по конкурсу и офицером так и не стал. Не стал я и сержантом, пройдя подготовку по специальности «командир отделения разведки».
Моим командиром роты в учебке был капитан Филатов. Он вызывал во мне отвращение тем, что после отбоя являлся пьяным в казарму и отпускал наших сержантов за определённую плату в самоход. Само по себе это уже не вписывалось в заложенный книгами и фильмами образ «офицера – человека чести», но основная беда была в том, что для оплаты своих похождений сержанты забирали у нас почти все наши скудные деньги.
В первые дни лета 1999 года, перед самым выпуском, когда мы уже изготовили бегунки с уголками младших сержантов и изрядно расслабились, хриплое «Стой!» оборвало движение взвода в столовую.
Я увидел презрительно сверкнувшие из-под козырька фуражки кроличьи глаза ротного… «Кругом, на исходную, бегом-марш!.. Расслабились!.. Кру-гом, на исходную… Кругом…»
Нас обгоняли усмехающиеся взводы, и наше воображение рисовало страшные для солдатского желудка картины пустых котлов, пайка стремительно заканчивалась, а мы, каждый раз не доходя последние метры до столовой, разворачивались и бежали назад.
Когда строй сапёров показался за плацем, а это означало, что через пять минут в столовой будет делать просто нечего, мы, не сговариваясь, рассыпались в разные стороны, растворившись в раскалённом июньском воздухе.
Ночью взвод поднял трезвый Филатов и в комнате досуга заставил писать объяснительные. Раздираемый яростью, на сером листе я написал: «…Руководство ротой капитаном Филатовым подрывает моральные устои личного состава, негативно сказывается на дисциплине…»

Солдат ребёнка не обидит

В поезде сопровождающий нас в родной полк старлей зазевался в купе пышнотелой проводницы. С Фомой, пользуясь моментом, мы устремляемся на «экскурсию» и сначала, в последнем плацкарте нашего вагона, присоединяемся к играющей в карты компании, парней и девушек – они едут на море.
Я учу их игре в «120». Знакомство наше мимолётно, какими бывают сотни знакомств в жизни, и моя память не воспроизводит черты лица этих людей. Запомнились лишь передавшееся мне чувство той беспечной лёгкости, которая присуща ещё не столкнувшейся с жизнью молодёжи, и смешливые ямочки на щеках одной из девочек. Нам весело, но не сидится на месте, дух искателей приключений несёт нас по вагонам дальше. Чего мы ищем, мы сами не знаем.
– О, солдаты!.. Давайте, пацаны, вмажьте…
Трое мужиков вогнали в себя уже приличные дозы водки. Они сами когда-то служили в Германии и на Украине. Они наливают нам водку и не хотят отпускать. Один говорит, что он бывший спецназовец, я долго доказываю ему, что никогда не был в Саратове. Нам много не надо. Мы молоды и не брали в рот спиртного полгода. Нас спасает то, что они начали выпивать давно и валятся спать.
Уже ночь, мы в потёмках пробираемся по спящему поезду. Я успеваю открыть дверь туалета, меня рвёт. Фоме тоже не лучше. Мы теряем друг друга из вида. Бросает уже меньше, и я замечаю на проходной нижней полке не спящую, а улыбающуюся моему виду знакомую девушку из компании старшеклассников. Она прекрасна. Весь приобретённый мною в недолгие студенческие годы кураж (которого, по правде сказать, было не так уж и много) готов обрушиться на эту юную Данаю. Я сажусь у её ног и только начинаю что-то воодушевлёно рассказывать, как (о, ужас!) сверху раздаётся по-старушечьи скрипящий женский голос: «Молодой человек, как вам не стыдно? здесь же дети!»
«Солдат ребёнка не обидит!» – торжественно произносит старлей. Проносившийся за окном свет два раза падает на его искажённое хищной гримасой, болтающееся в проходе лицо.

Чтец

В армию я уходил своенравным драчуном. Но я был городским мальчиком из интеллигентной семьи. Из учебки в полк я возвращаюсь жёстким агрессивным волчонком. И эти качества теперь жизненно необходимы мне. Я готов к самому худшему. Мы разведчики, а о полковой разведроте ходит дурная слава. Нам с младшим сержантом Фоминым, однако, везёт. За плохое поведение в пути следования, по рекомендации старлея, мы не попадаем в это элитное подразделение.
Непрерывной чередой тянутся унылые бесцветные дни. Однообразные ежедневные разводы и работы. Мы разгружаем прибывающие на Вокзал-1 товарняки с капустой и гравием, работаем на табачной фабрике и элеваторе, откуда приходим перепачканные мукой, как припудренные туземцы. И хоть сводная группа полка с весны 1999 года находится на выезде в Дагестане, а в сентябре после недолгого передыху полк входит в Чечню, боевая подготовка существует только в расписании на листе ватмана, висящем над тумбочкой дневального.
В те редкие дни, когда автобус – «Кубанец» или «шарап» – не приходит, чтоб отвезти нас на базу или склад, мы сидим на табуретах в расположении, и солдат-дух, из тех доходяг, что военкоматы призывают для количества, читает нам устав внутренней и караульной службы. Он что-то мямлит себе под нос, как пономарь, – невозможно разобрать ни слова. Да никто и не пытается. Мы сидим и думаем каждый о своём. Разговаривать нельзя, письма писать нельзя, можно сидеть и думать. Думать запретить трудно.
Огневая и инженерная подготовка, оружие массового поражения и тактика. Я люблю эти «занятия» за их покой и уютное бормотание чтеца, за жужжание барражирующих мух и шелест дождя за окном, я люблю оставаться с самим собой. Я думаю о Ленке, которая бросила писать, о маме, которой трудно приходилось без отца с двумя детьми, а сейчас, когда Вадька ходит уже в десятый класс, она, работая на двух работах, шлёт мне посылки и денежные переводы.
С приходом зимы мы всё чаще остаёмся в казарме, и бывший на учебном сборе взводником замполит роты старший лейтенант Цыганков иногда нарушает наши «медитации» настоящими занятиями по общегосударственной подготовке. Молодой, только из училища, лейтенант Громовой, несмотря на свою грозную фамилию, робкий и небольшого роста, тоже пытается провести занятие как положено, по своему конспекту, но Фома быстро отваживает его:
– Товарищ лейтенант, у нас здесь есть специально подготовленный чтец. – Произносит он тоном человека, любезно помогающего выйти из затруднения, как само собой разумеющееся, развязно, и ровно с той каплей уважительности в голосе, которая необходима при обращении сержанта к офицеру.
– А тетрадки у них хоть есть? – сразу сдаваясь, и больше для порядка спрашивает летёха.
– Неа, такого у них нет.

Утренние войска

Вэвэшников военные называют ментами, а менты – военными. Солдаты внутренних войск переводят аббревиатуру ВВ – «весёлые войска». А солдаты других войск – «вряд ли войска». Иногда у вэвэшника на шевроне случайно отваливаются две первые буквы, получается – УТРЕННИЕ ВОЙСКА.
Опытный командир сразу определит по такому шеврону, что перед ним самый опасный солдат – склонный к нарушению воинской дисциплины.
Командир примет меры и загрузит солдата всевозможными занятиями. Солдат будет нарезать из бумаги бирки и приклеивать их скотчем на все кровати в казарме. А потом отклеивать и исправлять ошибки в фамилиях. Будет всегда стоять в наряде по столовой, чистить картошку и тереть большие жирные кастрюли. Или стоять в наряде по роте, «на тумбочке». Но главное, опытный командир скажет: «Шеврон устранить, боец!»

Занимайся

Военный человек постоянно на боевом посту. Даже если солдат находится на втором году службы и целый день тыняется без дела, он занят защитой Родины. Поэтому командир, отпуская солдата, не говорит: «Отдыхай». А говорит: «Занимайся».
Валяющийся на кровати защитник только на первый взгляд ничего не делает, на самом же деле он выполняет наисложнейшую миссию, ибо «под маской бездействия скрыто действие, а внешнее деяние лишь иллюзия»*.

Зима и лето

В армии бывает зима и лето. Зимой солдату холодно. Его моют в бане холодной водой. Днём на построениях в кирзовых сапогах отмерзают пальцы. Ночью зябко, хоть солдат и бросает поверх одеяла шинель и бушлат. Летом тепло, и в бане есть горячая вода, но больше работ и полевых занятий.
Хуже всего солдату служится в октябре, когда уже холодно, но приказа одеться в зимнее обмундирование ещё нет, и в марте, когда уже жарко, а ходишь в шапке. Но каждый солдат с радостью встречает новую весну и осень, лето и зиму.

Рядовой Ветошкин

В декабре 1999 года из нашего второго батальона бежит солдат, рядовой Ветошкин. Он служил в ремроте, его били и заставляли попрошайничать на рынке возле части. Он сбежал. К нему домой в Саранск ездил прапорщик и привёз его.
Зачуханного, надломленного, постоянно прячущего большие оленьи глаза, его перевели к нам, а через неделю он снова сбежал.
Уже под Новый год на имя командира части пришла телеграмма о том, что этот воин задержан милицией в Пензе. За ним отправили взводника, бывшего контрактника, младшего лейтенанта Шурупова. Тот забрал Ветошкина у ментов, сел с ним в поезд, в купейный вагон. Наручников у Шурупова не было, и ночью, чтобы Ветошкин не дал дёру, он его сапоги положил в отделение под нижней полкой, с чистой совестью лёг на неё и уснул.
Вернулся Шурупов один. Он материл весь свет и особенно рядового Ветошкина. Шурупов приехал в огромных стоптанных кирзовых сапогах, потому что Ветошкин ночью сбежал в его берцах.
Мы дружно смеялись над этой историей и даже решили, что Ветошкин не такой уж плохой парень.

Война

Дезертиров в полку хватает, почти каждую неделю бежит солдат, но у нас этот случай единственный. Серьёзной дедовщины во втором батальоне нет – почти все старослужащие в «районе выполнения служебно-боевых задач». У нас все рвутся на войну, вышел приказ: в районе сутки службы идут за двое.
30 марта 2000 года очередная партия из ста пятидесяти человек убывает в Чечню на замену и пополнение боевой группы полка. Поздно вечером мы выстраиваемся на перроне Вокзала-1.
В заношенном бушлате, в шапке из искусственного, закашлатившегося барашком меха, с вещмешком-котомкой, я ощущаю себя русским пехотинцем 1914 года, и от этого собравшаяся в ком душа ещё больше стремится взойти по стальным ступеням в разинутую тьму вагона…

Шакалы

Каждый солдат ненавидит офицеров. Ненависти этой возраст – века. Идёт она через «золотопогонников», которым во время атаки стреляли в спину, а случилось – и пораспогонили, и постреляли.
В стародавние времена солдат был отгорожен от офицеров завесой унтеров, которые не скупились на тумаки, но и тогда солдат знал искусные зуботычины ротного командира. А когда сержантов не стало в армии, когда они превратились, за исключением сержантов в учебках, в рядовых с лычками, тогда уже и вся работа легла на офицеров, и ненависть вся.
Я сам хотел стать офицером, а потом, будучи в солдатской шкуре, как все, ненавидел этих молодых, на какие-то два-три года старше, «шакалов».
А ненавидеть их по большому счёту было не за что. Самые обыкновенные люди, идущие без особого отбора, далеко не из богатых и лучших учеников, всеми условиями службы они были прижаты к стене, где всё их существование зависело от произвола вышестоящего, где свободно вздохнуть, не нарвавшись на громовой рёв и оскорбления, было невозможно. При этом они получали зарплату меньше охранника в магазине и были наделены привилегиями и властью над совсем уже бесправной массой солдат.
С таким же успехом можно ненавидеть врачей из поликлиник, за то, что они, собирая бесчисленные очереди, спокойно пьют чай с конфетами от благодарного больного. А ещё лучше ненавидеть продавцов, за рост цен. Презирать старослужащих, а через год стать таким же? («Таким я не буду, а буду хорошим» – здесь не проходит.) Но когда ты солдат, относиться как-то иначе к офицерам просто невозможно, ты, не задумываясь, принимаешь правила игры.

Кудинов

Лейтенант Кудинов сквозь пальцы смотрел на дедовщину на взводном опорном пункте, был лёгок на мордобой и на падающие липкими обидными кличками оскорбления, и в то время, когда от постоянного рытья окопов на солнцепёке у нас вскипали под черепной коробкой остатки мозгов, он целый день валялся с книжкой на травке, спал и стрелял по бутылкам из пулемёта.
Но ночью Кудинов выходил проверять посты. А ночью часовые ведут беспокоящий огонь по шевелящимся и издающим пугающие звуки кустам, на грохот падающих сухих веток и для того, чтобы не уснуть, и я не один раз направлял ствол автомата в хорошо видный силуэт идущего всегда прямо по гребню высоты Кудинова. Под шумок ничего не стоило его подстрелить – списали бы на обстрел, как это не раз бывало на той войне. Но курок я не нажал.

Изюмцев

Когда в июне Кудинова отправили в Ханкалу на курсы авианаводчиков, к нам прислали старшего лейтенанта Изюмцева, который не только избивал и чморил солдат, но и с помощью старшины-контрактника Змея продавал нашу тушёнку чеченцам, а нам выдавал одну кашу на воде.
Изя сам вёл всю документацию. Он завёл журнал, где учитывал каждую банку консервов, и мы вообще забыли про деликатесы – сгущёнку и плавкий жирный сыр. Работать мы стали ещё больше, а отдыхать меньше, потому что хоть теперь мы и рыли не извилистые, а прямые ходы сообщения, кроме них была начата красивая показательная траншея с полуметровой бермой в полтора человеческих роста, из которой невозможно было вести огонь. Тогда мы взвыли и добрым словом вспомнили Кудинова. Ведь всё в этой жизни познается в сравнении.

Дождь

Наш ВОП прикрывал участок дороги Шали – Ведено между Биноем и Сержень-Юртом. С военной точки зрения место было выбрано удачно. В полкилометре через дорогу находился бывший пионерский лагерь, перед ним дорога сворачивала. Машины на повороте сбрасывали скорость, и из лагерных построек в зелёнке чеченцам было удобно их расстреливать. ВОП мешал чехам безнаказанно жечь наши колонны.
Пренебрегая осторожностью, мы ходили в лагерь за водой. Там был кран, а нам привозной воды не хватало. Ещё в лагере было много полезного стройматериала: из заброшенных домиков мы выламывали доски и двери, уносили на ВОП сетчатые кровати, листы железа и фанеры – всё, что могло пригодиться.
23 апреля мы тоже должны были идти в пионерский лагерь за водой. Лагерь уже занимали хатабовцы. Они готовились встретить колонну, и нас, идущих налегке, с одним магазином патронов на человека, чтобы больше унести воды и стройматериалов, подпустив вплотную, положили бы всех.
Но начался дождь. Он шёл каких-то 15-20 минут. И этого хватило, чтобы мы остались на ВОПе. Я слышал, как Львов сказал Кудинову: «Куда ты нахер пойдёшь?.. Дождь… Завтра…» Они пили водку. Майор Львов, Кудинов и важный старшина зенитной батареи прапорщик Касатонов.
Через полчаса шквал огня обрушился на нас и проходившую перед нами колонну десантников. Мы приняли бой за добротными брустверами, в дзотах, при всём вооружении.

Бой под Сержень-Юртом

Жизнь не стоит того, чтобы за неё цепляться. Осознание этого пришло позже. Тогда, в двадцать лет, захваченный вихрем, бросившим на голову срезанные пулями ветки, я оказался на полу в землянке из стадного чувства, страха у меня не было вовсе. Я не боялся смерти потому, что не знал цену жизни. Я как дикарь, меняющий золотой слиток на стеклянные бусы, мог отдать свою жизнь легко и без сожаления.
Кудинов вытащил нас из землянки и увлёк за собой в лабиринт траншеи. Вот бы когда грохнуть его, но куда там, закрыл бы своей грудью, вынес бы из-под огня, пошёл бы за ним в атаку, если бы ему вдруг пришло в голову атаковать чехов в зелёнке.
Кудинов оставляет меня на позиции левого фланга, а сам бежит искать наводчика. Вскоре КПВТ в башне бэтэра забил короткими глухими ухами. Куда стрелять, не видно. По дороге сквозь пелену дыма медленно ползут бээмдэшки, спешившиеся десантники палят из-за них что есть мочи в покрытые весенней зеленью горы. Кто-то орёт. Я хочу рассмотреть в склонах гор вспышки от выстрелов, но ничего не вижу. Рядом в окопах все открывают огонь, и я всаживаю в подступающий ближе других к дороге зелёный выступ очереди.
Эйфория первого боя охватила меня, я плохо соображаю, мне кажется, что десантники не угодили в засаду, а пришли к нам на помощь.
Маленький Таджик пытается наладить АГС. На моём автомате подствольник, мы с Чувой, сделав из него миномёт, обрабатываем зелёнку ВОГами, ВОГи рвутся с грохотом, ящик заканчивается, теперь Стариков подаёт нам снаряжённые магазины.
По окутанной пылью зэушке рикошетят искры. Там, за рядом набитых землёй снарядных ящиков, корчится от боли раненый Львов. Касатонов в ужасе забился под перекрытие, но его бойцы Палыч и Сорока под пулями подбираются к зэушке. Палыч ногой жмёт на педаль.
Визг пуль заставляет тело клониться ниже к брустверу, я борюсь со страхом, и мне на выручку приходит азарт. Для бравады я по пояс высовываюсь из окопа, но тут же вжимаюсь в окоп от фонтанчиков пуль. Волна воздуха от сопла гранатомёта закладывает уши. «Короткими!.. На одиночный всем поставить!.. поставить… ставить… одиночный…» – сквозь треск очередей несётся по траншее впереди Кудинова…
Когда мы вышли из окопов, грязные, разгорячённые победители, когда БМП комбата увезла Львова, мы, увешанные с ног до головы оружием и пулемётными лентами, фотографировались в обнимку с нашим лейтенантом.

Змей

После того, как выяснилось, что полк не смог отправить на поддержку ведущего бой ВОПа ни одной БМП, мы получили приказ сдать позиции соседям и перейти на другое место: по той же дороге, но ближе к ПВД полка.
Восьмого мая, в день переезда, начался дождь, и мы, смываемые ливнем, кое-как успели до темноты поставить большую, на взвод, палатку. Ночью на постах мы вымокали до костей и, часто меняясь, задубевшие, грелись в палатке у печки. Ноги увязали в размытой глине. Отовсюду лилась вода. Старая палатка протекала, и спать было невозможно. Мы бы околели, наверное, нас спасли доски от разобранной землянки (которые почти все мы в ту ночь сожгли) и Змей.
Кудинов, уничтоженный без конца повторяемым вопросом подполковника Козака: «Почему не подготовили переезд!!?.. Я вас спрашиваю!!.. Почему не подготовили переезд!!?..», покрытый матом за нерасторопность, раскис, самоустранился от командования и поручил всё контрактнику Змею.
И этот сухопарый сорокалетний мужик, получивший от нас кличку за свой удлинённый организм и за то, что при каждом слове высовывал язык и смазывал слюной сохнущие от недостатка спиртного губы, согревал нас у печки, как наседка цыплят, не давая огню потухнуть. Он следил за сменой часовых и больше всех промокшему и замёрзшему Курочкину отдал свою тёплую тельняшку.

«Рапира-7»

Мы покинули добротные, оборудованные чехами в прошлую войну позиции, с дзотами и блиндажами на скрытом зеленью крутом склоне горы, а утром, когда прекратился дождь, мы увидели, что находимся на голой, как лысина, высотке, в плохо натянутой взводной палатке, далеко видной из-за плеши пары деревьев и кустов.
С трёх сторон нас окружал лес, высоты вокруг были господствующими, а зелёнка за дорогой и горной речкой напротив была в ста пятидесяти метрах.
Теперь, под нещадным кавказским солнцем, мы роем окопы и ходы сообщения, сооружаем дзоты и строим блиндаж, валим деревья и устраиваем завалы. Каждый из нас по полночи стоит на посту, а с утра принимается за дело.
Мы радуемся дождю, как возможности отдохнуть, но мутная вода заполняет окопы, и глиняные их стенки рушатся, погребая наш труд. Мы падаем от усталости и ночью из последних сил боремся со сном. Мы понимаем, что нас горстка в лесу, что вырезать спящих чехам не составит труда. Но сон одолевает, он сильнее. Сильнее желания жить.

Мины

Лёха Маликов сначала орёт, потом рыдает, потом, сжав от боли зубы, плачет. Из рваной его штанины торчит обломок кости, сапог с остатками конечности держится на ошмётках ткани и сухожилий, волочится по траве, оставляя кровавый след.
Изюмцев послал нас снимать сигналки, но мы заблудились и попали на участок с поставленными на растяжку эфками и озээмками. В оцепенении я тащу его на себе и забываю, что иду по минному полю. В последний момент я замечаю серебристый отблеск растяжки – мы чудом не подрываемся второй раз.

Ёжик, ты где?

Я жду партию. «Корова» со дня на день должна появиться над ВОПом. Через мутноватый прицел, снятый со снайперской винтовки, я наблюдаю за высоко парящим в небе орлом. Я вырываюсь на волю и плыву в налитых нежной прохладой облаках, и только гул мотора возвращает меня на позицию ПК.
Внизу на дороге останавливается грязно-жёлтый ПАЗ, и на ВОП поднимается командир сапёрного взвода лейтенант Сорокин. Я видел его в полку. Он и в «районе» на камуфляже расцветки «НАТО» носит блестящие, а не тёмные звездочки. Кокарда на его парадном оливковом берете золотым нимбом отражает лучи солнца. Своим видом лейтенант олицетворяет бесшабашное мужество, но девять сапёров всё равно не слушаются его. Он молод и ещё не научился держать солдат в повиновении, у него на щеках пух.
Тогда Сорокин должен был ставить у нас мины. Он приехал без солдат на рейсовом автобусе. Это было время, когда наша техника так часто рвалась на дорогах, что вышло распоряжение офицерам по возможности передвигаться на частном автотранспорте.
Ни одной мины Сорокин не поставил, потому что забыл провода. Зато он не забыл в вещмешок вместе с минами положить водку, и три дня они пьют. Недавно прибывший Изюмцев напиваться боится, а ожидающий колонну на Шали Кудинов, Сорокин и Змей – на всю катушку.
Две ночи подряд мы радостно воюем с невидимым врагом. Пьяный Кудинов передаёт по рации, что ВОП обстрелян, и ему разрешают открыть ответный огонь. Мы сотрясаем молчаливые горы мощью всего вооружения. Зенитная установка, легко разносящая в щепы вековые деревья и срезающая бетонные столбы, двумя своими стволами играет первую скрипку в поражающей воображение какофонии оглушительных звуков, света огненных трасс и озаряющих на миг могучие кроны деревьев ракет. Противотанковый гранатомёт рушит жалкие, вполнаката, крыши наших дзотов и землянок.
На третью ночь навоевавшиеся офицеры больше не «заказывают войну», но когда плохо проспавшийся Сорокин вылезает из землянки и орёт: «Ёжик, ты где?!», нас действительно обстреливают.
Кудинов с Сорокиным пытаются засечь место, откуда вёлся огонь, но никто больше не стреляет. Мы сидим в «кольце» всю ночь, а на следующий день, сонные, роем окопы, валимся с ног и материм проклятых шакалов.

***

Через несколько лет после армии я встретил у себя в городе, в продуктовом магазинчике, заметно спившегося Изюмцева. И даже выпил в его обществе стакан пива. Никакой неприязни к этому человеку у меня не было – я искренне был рад этой встрече.
От Изюмцева я узнал, что в 2002 году подорвался на растяжке старший лейтенант Цыганков. Одного из немногих, Цыганкова любили солдаты.

* См.: Прим. авт.

Глава 30
ИЛЬЮШИН И НЕВШУПА

– Лёха! Куда ты пропал? – Невшупа выпалил это так, словно они виделись две недели назад.
Ильюшин поднял голову. Перед ним стоял неизменившийся однокурсник Невшупа, в камуфляже для старшего комсостава с короткими рукавами.
Ильюшин ожил вдруг и поднялся с банкетки здороваться. Невшупа был с майорскими звёздами и чуть только обрюзг щеками. А вообще такой же. Высокий, уверенный, невозмутимый. Настоящий офицер. Это Ильюшин знал ещё на первом курсе. Бог знает сколько лет назад.
– А ты здесь служишь?
– Ты, какими судьбами?! Звонил тебе. Не смог дозвониться. Есть сигареты? Пошли, покурим. Расскажешь. – Не замечая вопроса, резал Невшупа, увлекая Ильюшина за собой вниз с этажа.
Ильюшин приехал в военкомат Гагаринского района за личным делом. Он, наконец, добился по суду замены статьи увольнения с несоблюдения условий контракта с его стороны на оргштатные мероприятия. Теперь нужно было внести изменения в личное дело. А дело услали в Гагаринский военкомат, несмотря на то, что он призывался из Юго-Западного, а проживал сейчас в Приозёрном районе. (Хорошо ещё – не в другой город.)
Первое, что ему сказали здесь (женщина, заносчивая и занятая, вошедшая в приёмную с бумагами): «Дела вам на руки никто не даст». Потом ещё в кабинете (взвинченный майор в повседневной форме): «Приказ Министра обороны: все личные дела только секретной почтой».
А если почтой – это полгода. А Ильюшин хотел служить. Заново. В бригаде спецназа командовал ротой бывший сослуживец Фрязин. Там шёл день за полтора, выезды в «район», возможность нагнать выслугу. Или, на крайняк, в сорок вторую, в Чечню, – чего ему здесь ловить? И вот примерно всё это Ильюшин рассказывал Невшупе, матерясь больше обычного.
– Дело тебе на руки никто не даст, – сказал Невшупа.
– Это я уже слышал… А ты как вообще? Как ты здесь?
– Я-то?.. Закрыл контракт в Заполярье, в Горном потом устроился, в военкомат, теперь сюда вот перевёлся. Я уже, Лёша, пенсионер. Иду в ногу со временем! Закрою двадцать календарей, получаю квартиру и всё, – сладко потянулся Невшупа.
– И что, дают вам квартиры?
– Дают… – Невшупа поперхнулся и сплюнул. – В бригаду? Там ведь Чечня.
– Там день за три за непосредственное*, мне выслугу нагонять надо, да и двадцатка где-то в месяц… – Спешил оправдаться Ильюшин, он был смят полыхающим энергией Невшупой.
– А сколько у тебя?
– Да что у меня? Девять. Ни туда, ни сюда…
– Сертификат не получил?
– Да какое… Говорю – девять льготной. – Ильюшину снова наступили на «мозоль», но он тут же сдержал себя и натянуто улыбнулся.
– Правильно вообще-то. Тебе сейчас только Чечня. Пойдём, тут паренёк один, попробуем забрать дело.
Ильюшин вставая затянулся, бросил окурок мимо урны. Невшупа уже шагал к входу. – А ты был в Чечне? – спросил он на лестнице.
– Был.
Паренёк оказался подполковником, в тонких очках, холённым и седым.
– Однокурсник мой, – бойко сказал Невшупа и изложил суть дела.
Неразговорчивый подполковник снял трубку, и через десять минут Ильюшину выдавала личное дело заносчивая, занятая женщина, которая заявляла: «Дела вам на руки никто не даст», и вот сама же его давала. Женщина оказалась Тамарой Андреевной. Она ухмыльнулась, качнув немолодым бедром, и потребовала у Ильюшина паспорт в залог. Паспорт имелся.
– Ты куда сейчас? – спросил Невшупа.
– Да я… не знаю… В часть уже не успею, никуда, в общем… Ты свободен? Давай пивка попьём? – Ильюшин был оживлён.
– Пиво, Лёша, в другой раз. Не могу сегодня. Подожди меня, подброшу, кабинет закрою…
Говорят: пост – большое дело. Не только с религиозной точки зрения. У Невшупы пост вышел случайно. Он расстался с девушкой. Это была женщина двадцати девяти лет. В нашем инфантильном мире такие женщины называются девушками, даже если они замужем. Оксана не была замужем. Раньше бы сказали, что она девица, но конечно она имела сексуальный опыт. Невшупа поссорился и расстался с Оксаной, из постели которой не вылезал с тех пор как перевёлся в город. Любовница? Нет, опять же, – девушка.
Невшупа не стал пить, потому что в пьяном состоянии главным образом и требовалась Оксана. Помог ещё основной собутыльник Щёголев – он ушёл в отпуск и уехал к родителям на Украину. Невшупе стало не с кем выпивать, а потом ему понравилось. Заодно он и курить бросил.
Дней через сорок всяческого воздержания (нет, о посте у него сравнение возникло мимоходом, не время было для поста, и в мясных блюдах он угрозы не видел) Невшупа сначала закурил, потом выпил, потом позвонил Оксане. Жизнь вошла в своё русло. Но выпивать Невшупа стал теперь осторожней, курить реже. Для этого он тянул с покупкой пачки, предпочитая стрелять у сослуживцев.
Самое главное, он перестал ежедневно пить пиво. Эту рекламную заразу, к которой появилась и пугала тяга. Дрожь, буквально, в руках появилась. Алкоголик он что ли?
Одному и не хотелось ни пива, ни водки; с компанией – сложнее. Сейчас Невшупа сделал над собой усилие, чтобы отказаться от пива. Они не дружили на курсе, но в отношении к Ильюшину у Невшупы установился какой-то лёгкий отеческий тон. Виделись они последний раз через год или, скорее, два после выпуска, случайно, в городе. Невшупа был в отпуске, а Ильюшин уже уволился в Йошкар-Оле. Сейчас навскидку трудно определить – сколько это было лет назад. Срабатывал рефлекс встречи – питьевой. Но Ильюшин не настаивал, он был подавлен неожиданностью и кавалерийскими манерами однокурсника: с этими его «закрыл контракт» и «в ногу со временем».
Они вышли из военкомата и сели в белую «Волгу». Невшупа в кабинете переоделся и в светлой футболке, голубоватых джинсах и босоножках ещё больше походил на былого курсанта. Он сказал, что ему на Воронежскую, напротив нового памятника, а Ильюшин – что это ему подходит, он сядет там на троллейбус.
Обернувшись назад, Невшупа аккуратно вывернул из плотного ряда машин и пошёл по Соколова в сторону элеватора. Ильюшин, положив на колени почтовый пакет с личным делом, не заклеенный, но с печатью, ощутил простор автомобиля. Всем водителям «Волг» он задавал одни и те же вопросы. Это наверное было вежливо, а главное – поддерживался разговор. Ответы Невшупы не отличались от ответов других любителей этого классического автомобиля. Машина была как раз для Невшупы. Он перебирал её достоинства и особенности. – Нет, не новая… (Это Ильюшин спросил тоже из природной, не отбитой армией, вежливости, – он видел, конечно, что не новая, а просто ухоженная.)
– У Алькевича взял.
Алькевич – однокурсник. Уволился после первого контракта, как большинство. Работал в супермаркете. – Хернёй занимается! – сказал Невшупа.
Стали перебирать однокурсников. Служило ещё человек пять. Двое в Новосибирске. Один на Камчатке. Невшупа здесь. Ламбада (Сотников) где-то тоже служил, но где неизвестно, как бы даже не в городе. Ещё, может, кто остался… Бабенко, дурак, уволился. У него был дядя в Генштабе, мощное продвижение и все места на выбор, служил в Москве, взял и уволился.
– С дядей в Генштабе можно и послужить, – поддакнул Ильюшин.
– И хорошо можно послужить!
Невшупа, высоко ухватив руль (это шло его кряжистости), находил проулки Ильюшину неизвестные. Да и откуда? – Ильюшин в своей жизни водил только «Урал», а пешком весь город не обойдёшь, даже с детства. Сейчас за окном ползли какие-то полуобвалившиеся постройки за промышленной одноколейкой.
– Хорошая попа! – выделил Невшупа девушку в красной юбке, переходившую дорогу. (Невшупа повернул уже на знакомую Ильюшину улицу – кажется, Космодемьянской – и остановился перед «зеброй».)
Поговорили о женщинах. Невшупа не особенно врал, говорил то, что принято говорить в мужском обществе, с обычным цинизмом. Ильюшин поддерживал разговор, находясь под влиянием Невшупы. Его устраивало, что Невшупа не затрагивает темы брака – говорить о разводе не хотелось. С тем, что «все 6а6ы – 6ляди» он и так был согласен. Долговременных отношений после развода у него не было. Как ни странно, его любили женщины. Он их не удерживал, а они отчаивались переделать его на свой лад или хоть как-то приспособить к совместной жизни. Сначала женщины обхаживали его, и это становилось невыносимым.
Была у него дурацкая мечта, детская. Образ идеальной своей половинки. Кто разрешил вбивать людям в голову эту муть?!.. В жизни ему попадались самые обычные земные женщины, не похожие на половинки. Вернее, это он им как-то умудрялся попадаться. В нём было что-то демоническое для женщин.
Нам никогда не понять: как может в потрёпанном мужике невыразительной наружности, сутулом, худом и курящем «Нашу марку» быть что-то демоническое. Так же и женщины не разбираются в тайнах женской красоты и на самую хорошенькую говорят: «ничего особенного». И тоже удивляются этим глупым мужчинам, посещая фитнесы и черпая советы из журнала «Космополитен». К чёрту фитнесы и журналы! Штампованные фигуры быстро приедаются.
Вот и с Ильюшиным – нравился он, одним словом, женщинам, и незачем было ему перед Невшупой рисоваться. Женщины тащили его в постель. Так выходило. А он их мало замечал. И с хорошими попами тоже. Зачем сейчас всё это Невшупе, нашедшему себя там, где тщетно пытался найти себя Ильюшин, знающему себе цену и свой жизненный путь.
«Волга» бежала по Каштановому бульвару, где в начале вечера красивые девушки щедро высыпали на аллею и тротуары. Ильюшин отметил про себя, что идут они часто парочками за руку (лесбиянки что ли?). Невшупа молчал, уставившись в дорогу; несмотря на мнение, которое должно было сложиться у Ильюшина, он не был бабником. В отношениях, как и в жизни вообще, он был довольно постоянен. И на Оксане он давно бы женился (так удобнее), если бы у той не было кучи страхов, связанных с супружеством (Фрейд отдыхал на Оксане!). И с женой бы он не развёлся: пусть она была бы даже трижды, а не просто истеричкой. Жена сама ушла… И тогда оказалось, что нет ничего, на что можно в этом мире опереться твёрдо. Что нет в нём стабильности. А Невшупа уважал стабильность. Просил, умолял, унижался, ради ребёнка… тьфу… – противно… И причины, главное, не было разумной. Да ещё и на службе тогда наперекосяк шло, в Горном…
К самокопаниям не склонен был Невшупа, предпочитая в отношении к себе позитивное мышление; на самом деле верность своим женщинам шла у него не из одной любви к стабильности. Та жизненная линия, которую он рано ухватил и стал ей следовать, заключала в себе некие начала. Одно из них, если бы оформилось в слова, звучало примерно так: «Настоящий мужчина должен возбуждаться от одного вида обнажённой женщины»… Это работало плохо. Невшупе было не двадцать лет. Случайные связи пугали возможным срывом. А к Оксане он притёрся, как до этого притёрся к жене.
Откуда взялся в его сознании эталон «настоящего мужчины» (приучивший его разжигать в себе страсть и реагировать на женщин определённым образом) Невшупа не смог бы сказать. Со временем он слился с эталоном, добавив в него свою природную рассудительность. Сейчас он предпочитал «не изменять», чем оказаться «импотентом».
– А ты… где сам-то? – спросил, наконец, Невшупа.
Ильюшин давно ждал этот вопрос, но съёжился в сиденье.
– Сейчас нигде. А так… сначала… когда второй раз уволился… из армии… по специальности нашей. Пиздeц, короче…
– Специальность у нас…
– Потом второе высшее получил. В «Эдельвейсе» работал, где Климов, да ну… не моё это всё… Служить надо.
– Да… – Невшупа выворачивал с круга, его подрезала «хонда». – Ну, куда ты лезешь?!
На дороге стало посвободней. Машина приободрилась и катилась ровно по мягкому от солнца асфальту. «Волга» действительно шла Невшупе, как и всё ему шло: светлая футболка, камуфляж на молнии, звёзды майора, военкомат и манера высоко держать руль. Невшупа рассказывал о последней встрече выпускников. Там он и почерпнул сведения: городские все уволились (Ильюшин был городским), если служили, то все не из города. Невшупа и сам был из какого-то районного городка (типа Горного, но другого, – Ильюшин забыл из какого), женился здесь на последнем курсе.
Ильюшин знал о встрече выпускников (ему звонили дважды, звали), но не пошёл. Не хотелось. Если честно себе признаться – нечего было предъявить. Не медаль же нацепить? Кому она нужна, эта медаль.
Однокурсники… Кто был где. Вся охрана «Монолитбанка», к примеру, состояла из выпускников их училища, во главе с начальником отдела Радченко (на курс старше учился на их факультете). И Ильюшин поработал в «Монолитбанке» – четыре месяца. Они шутили – наше училище готовит охранников для «Монолитбанка». И в «Эдельвейсе» он работал тоже очень непродолжительно – Климов помог. Но нехорошо получилось, конфликт, уволился… Думал – подвёл Климова, но тому-то что?.. Климов рассказывал, что Невшупа в Горном, в военкомате, запулил бабло и устроился, а что здесь уже он, Климов не знал.
Общались однокурсники между собой, но мало. Да какая связь уже, кому кто нужен в этом мире? У каждого своя жизнь. В казарме и потом в общаге было всякое, не только дружба и товарищество. А теперь-то что?.. Но подтягивали друг друга по случаю. Свой человек всегда лучше, а с военным всегда проще, чем с гражданским.
Оживление не гасло в Ильюшине, а зашло во внутрь. Он плохо слушал Невшупу, выжидая удобный момент для своего вопроса. Волнительный был вопрос – тоже «мозоль», и был для вопроса сейчас случай:
– …Через военкомат можно капитана получить?
– А ты что, ещё не капитан?
– Старлей.
– Это надо на сборы съездить.
– А как?.. Есть коны у тебя?.. Или… если через бабло проще?..
– Ты в каком? в Приозёрном?.. Я до десятого в отпуске. Запиши телефон…
Ильюшин вытащил сотовый и вбил цифры; он хотел нажать на приём, чтобы оставить Невшупе свой номер, но постеснялся.
– Есть паренёк один… И вообще, Лёша, помогу, чем смогу… с бригадой. Беседовал уже с командиром?
– Да нет, сначала надо уволиться нормально. Куда с этим «несоблюдением»?..
«Волга», скрываясь от пробок проулками, въехала в движение на Воронежскую и тут же свернула вправо, подкатив к крытому рынку «Октябрь».
– Посиди в машине, мне тут одно дело…
– Да я выйду, сигарет куплю, – Ильюшин открыл дверь. Невшупа не нашёл что возразить…
Ильюшин взял свою «Нашу марку», сравнив цены в рядах, увидел, что Невшупа разговаривает с тёткой-продавщицей в центре рынка. Было заметно, что Невшупа сердится, разговаривая с продавщицей: похоже, наезжал на неё.
Ильюшин вышел из рынка к «Волге» и закурил. Его пронизала догадка. «Крышует что ли?»…
Ильюшин вспомнил об однокласснике-менте, который хвалился, что «контролирует» рынок. Одноклассник просто сшибал десятки с бабушек. Но Невшупа не похож на одноклассника. О «боевых» криминальных группах из контрактников и офицеров (и даже из срочников) ему приходилось слышать. О выездах разведчиков его части на какие-то разборки, о «командировках» контрактников и офицеров, о зарегистрированных на жён и двоюродных братьев ночных клубах, которые надо было «обеспечивать», – тоже. Это всё было мерзко, Ильюшина никогда не касалось. С другой стороны – это была жизнь, было естественно. Продавались бойцы в работы, сдавались «братве» дембеля с плотно набитыми карманами «боевых» денег. И тут Невшупа… Было о чём подумать Ильюшину у «Волги».
Ильюшин хотел закурить ещё одну, но пошёл в рынок, подумав: «Пива, может, хоть себе взять».
Невшупа до сих пор решал вопрос с продавщицей. И мало сказать решал, он высился над этой небольшой женщиной, а она его распекала. Ильюшин, взяв неподалёку «Жигулёвское», услышал остатки разговора и пошёл к машине…
Ильюшин допивал пиво, когда вышел Невшупа с двумя банками «Балтики-тройки». Они молча проехали во двор девятиэтажного дома (Невшупа снимал здесь квартиру). Сели на лавочку с пивом и закурили.
– Ты что в охране ещё работаешь?
– Блядь! На четыре двести товару cпиздили!
– А как?
– Как! Очень просто! Залезли ночью.
– А ты чё спал?
– В другом конце были просто! Сейчас напарнику звонить надо. Деньги на двоих раскидать. Там дырка была. Говорил сто раз – заделать!
Невшупа набрал на сотовом номер напарника и стал излагать происшествие. Напарник (слышно было Ильюшину) кричал, что нахрен ему это не надо! Ничего он платить не будет! – Ах, вот ты какой!? – резанул Невшупа, распаляясь, приводя аргументы, по которым платить придётся, хочешь не хочешь, а были они там вдвоём… Напарник смяк от его напора.
– Да, Лёша, ночь через три на этом рынке работаю, – закончив разговор, ответил Невшупа с опозданием.
– А что, бабок не хватает?
– Семь тысяч?
– А ты это… не берёшь?.. взятки.
– А зачем?
Ильюшин не взял в своей жизни ни одной взятки, ему никто их не предлагал. Научился он только деньги давать, а брать не приходилось. Вопрос Невшупы поставил его в тупик. Он знал (как и все мы), что в военкоматах берут взятки. А зачем?..
Но, вообще-то, на Невшупу это было похоже. Он всегда был не такой как все. Нет, он не был «правильным» или особенным – он был «старше». Надежд не подавал (даже смутных надежд, как Ильюшин) и учился хуже, оставаясь пару раз на каникулах в училище. Зато стал старшиной на четвёртом курсе: ему предложили, а он прикинул, что и учиться легче, и распределение может достаться получше. Он всегда знал, что ему нужно от жизни, не разбрасывался, шёл выбранной раз дорогой, рассудив, что на гражданке ему ничего не светит (по крайней мере, так Невшупа говорил).
В обращении со старшими у Невшупы была самоуверенная наглеца (у Ильюшина была робость). На втором курсе Невшупа послал «на xуй» курсового офицера. Дерзко. Но больше красиво. Курсовой офицер, Макаров, был просто не опасен. Невшупа знал, что Макаров побоится докладывать. И навредить он мог мало – Невшупа был не в его группе, Макарову прямо не подчинялся… «Сейчас же продавщицу не послал, хоть и пыхтел сначала – кто она у них там?»
«Наверное, врёт всё-таки, берёт, куда он денется, просто никому не доверяет, как всегда, да и зачем ему эти слухи, знает, что я с курсом общаюсь», – заключил потом уже Ильюшин.
У Ильюшина ещё половины не было отпито – он смаковал, а Невшупа запрокидывал голову. Вторую сигарету, уже собственную, он тоже не стал курить. Ему хотелось домой. Устал как-то.
То что Невшупа не брал взяток, было, в общем-то, правдой. Не всё взяткой и называется. Как есть нарушение, и есть помощь. Не так всё просто, как кажется со стороны. Не такая у него должность, чтобы особенно разогнаться и на что-то рассчитывать. И был случай даже, ещё в Горном, неприятный, после которого он зарёкся. Не было в Невшупе и жадности характера. Жена раньше могла её разжечь истеричностью, а теперь не было жены, стало спокойней. Спокойствие душевное ценил Невшупа, как и стабильность. А если о принципах – что значит… принципы? Не целесообразно – это другой разговор. Целесообразно без лишних нервов дождаться квартиру и валить на пенсию. Но и этого, знал Невшупа, не будет, а останется он в армии до упора и получит полковника. При хорошем раскладе. Вполне реальный расклад, между прочим. А вот рассказывать всем об этих реалиях совсем не обязательно. Все мечтают побыстрее на пенсию, так принято, и он как все, а там видно будет.
Поговорили ещё о том, и о сём. О том, что в Заполярье летом холодно, а зимой – очень холодно. Вспомнили смешное из курсантских лет, но обоим не было смешно. Невшупа, глядя в бумажку с перечнем украденных товаров, сказал, что поедет завтра на опт и возьмёт хотя бы сигареты подешевле.
– Да… – только поддакивал Ильюшин. Его мысли, выстроившись так стройно в военкомате, путались.
– А что пенсия? – спросил сам себя Невшупа невпопад. – Три с половиной. Всё равно работать где-то надо. Была бы специальность хорошая… Вот тебе что дало это второе высшее?.. – Пойду к Демону – в игровые автоматы. У него по городу их штук десять, знаешь?
Ильюшин знал (ещё и о бензоколонке с рестораном). Демон (Дёмин), тоже однокурсник, – бросил училище после третьего курса. Похоже, он один вырулил в понёсшем течении жизни. Вовремя свалил.
– Тоже в ногу со временем, – сказал Ильюшин о Демоне, но Невшупа не понял, Ильюшин начал его почему-то нервировать.
Ильюшин допил пиво, Невшупа поднялся. Стали прощаться. – Звони, после десятого, – сказал Невшупа, – порешаем.
Ильюшин купил ещё в рынке бутылку «Жигулёвского» (он выпивал больше Невшупы, но о последствиях не заботился). Продавщица, пострадавшая от кражи, распекала уже парня, не туда поставившего коробку (беспокойная дама).
Ильюшин долго искал укромное от ментов место – не ясно было, запрещено сейчас пить пиво на улице, или нет. Выпив пиво на корточках за ларьком, он пошёл к остановке.
Троллейбус пробирался в заторах из машин. Люди спешили на тротуарах, обгоняя друг друга. «У каждого своя жизнь… Мог бы и домой пригласить…» – думал Ильюшин, смотря в окно. Его сдавили со всех сторон в троллейбусе, он прижимал рукой так удачно добытый пакет с личным делом. Запиликал сотовый. Ильюшину сначала казалось, что не у него, высвобождаясь от пассажиров, он нащупал в кармане телефон: «Да… Нет, сегодня поздно… Угу, давай» – женский голос сменили гудки… «Бывает же такое! Мир тесен… А то – «Личное дело вам никто на руки не даст» – коза! Ещё как даст, секретное дело, даже не заклеила пакет, надо будет там записи глянуть…»
В эти размышления человека, удачно решившего проблему, закралась одна неполадка, маленькая, но почему-то досадная: образ блестящего майора из военкомата плохо вязался с образом ночного сторожа на рынке.
Какое-то время Ильюшин не думал об этом, находясь под впечатлением дня. Для него, в прошлом строевого офицера, вечного командира взвода, все штабные, тыловые, а тем более военкоматские должности имели привлекательный ореол (лишь с необходимым оттенком зависти – Ильюшин не был завистлив). А так-то в его части взводники ночевали на дачах для охраны (но это – взводники, и это старлеи), а один замполит (капитан) имел три маршрутки, пропадал в городе, сдавая их в аренду (это вообще – как бы нормально).
Курсантами они поднимали мебель на этажи, вскапывали дачи и т.п. А Невшупа, кстати, устроился потом охранником (вышибалой) на дискотеке. Короче… совершенно ничего удивительного нет в том, что сейчас Невшупа таким же макаром подрабатывает на рынке. Тем более что удивляться Ильюшин почти отвык. Однако остался осадок неприятный от встречи. Плохо объяснимый осадок…
Невшупа поднялся к себе на седьмой этаж пешком, по давно выработанной привычке. Взялся сразу за пульт телевизора, нажал. Посмотрел в окно – рядом с «Волгой» стояла привычная серебристая «девяносто девятая».
Невшупа машинально всматривался в телевизор, переключая каналы, его мысли рвались: «…Попадалово… Не вовремя, блин… Алименты… Дура… Что-то не так… не совсем так… Чудик». Выключил телевизор, сидел и думал в кресле. Отчётливо вспомнился Ильюшин курсантом, с оттопыренными ушами под измятой шапкой (захочешь специально измять – так хорошо не получится)… – Седой уже по вискам… «Ил» – было его погонялом… Хорошо учился… в научный кружок ходил… теперь второе высшее – а что толку? Выпить что ли?.. А не с кем…
Потому и было не с кем, что поскорее избавился от Ильюшина – «от греха подальше». Этого не понимал Невшупа… А в военкомате он не пытался производить впечатление на однокурсника. Если он и играл роль, то не специально для него. Свою работу на рынке он не собирался демонстрировать. Так вышло. (Ильюшину, блин, в машине не сиделось…) Но и прилагать усилия, чтобы эту работу скрыть – тоже. Мысли о том, что он делает что-то не так, он гнал. Нужно быть реалистом. Не хватает денег – их надо заработать. А там статус офицера (ещё скажите – честь!) – этим он не заморачивался. Потому и служил. Нормально служил… В Заполярье год за два сделал – теперь можно двери ногой открывать… Срок на подполковника выходит, а должность майорская. Ну да, ничего… Если идти на пенсию, нужно работать всё равно. Поэтому лучше служить, и подрабатывать если надо. Ныть Невшупа не любил, а проблемы старался решать по мере их поступления.
Если бы Невшупе сказали, что он «подбрасывал» Ильюшина (всё равно куда) главным образом чтобы показать «Волгу», он бы не поверил. Да и что здесь такого? – только купил машину, не прошла ещё радость. Превосходство над однокурсником было очевидным и без «Волги» – это льстило конечно. Но что-то нёс теперь в себе этот неудачник неуловимо враждебное. Эти искры в глазах ребяческие, когда дело получил. То как рыба вяленая, то радуется неизвестно чему. «Не от мира сего», – заключил Невшупа.
Когда Невшупа вышел в военкомат после отпуска, мысль о возможном звонке Ильюшина могла его только напрягать. «Глупость, на самом деле, – то он служит, то увольняется, то снова ему службу подавай… моё – не моё (ещё скажи – призвание!). Работай своим менеджером, раз бумажку получил, и людям «мозга не делай»».
Ильюшин не звонил. Его личное дело зависло теперь в части. По решению суда приказ об увольнении должен был изменить командующий округом. Округ высоко. В округе придерживаются мнения: «Понятно, что российский суд – самый гуманный суд в мире, а по-хорошему – расстрелять всех этих уродов, а не деньги им платить!»
Без санкции командующего часть не шевелилась. Сначала собирались заплатить деньги, и Ильюшину назначили в финчасти время, но что-то изменилось.
Сколько ни травил себя Ильюшин неполученным сертификатом и «стыдным» званием в тридцать два года, не нужны были ему ни квартира, ни выслуга, ни «чеченские» деньги.
Правильнее сказать – нужны… Но это было не его настоящее желание.
Ильюшин хотел в Чечню. Разумеется, не насладиться ещё раз замечательными видами гор под снежными контурами верхушек. И не от показаний курортного воздуха. Свой бой, единственный и бестолковый, в котором он свалился за колесо ЗИЛа и, ничего не соображая, всаживал в зелёнку магазин за магазином, он не променял бы ни на какие звания, пенсию и квартиру. (Не поддавшись, конечно, «не своему» желанию.) И чем больше было страха в душе, тем заманчивей казалась цель – снова оказаться там. А выслуга с боевыми – прикрытие. Его на вооружение. Как пробивную силу!
Но какая из прикрытия сила? Один самообман… Измотанный судом, он приободрился будто брошенным судьбой ему на поддержку Невшупой. Но предостережение было в этой поддержке. Сомнение вкралось в Ильюшина на лавочке у подъезда девятиэтажного дома. Выслуга, пенсия, звания сыпались от сомнения, как жухлые листья от ветерка. А что оставалось? Желание пострелять?

* См.: Прим. авт.

Глава 31
ПСИХОАНАЛИЗ

Сева Мызников вернулся в квартиру мамы, Татьяны Михайловны, после развода. Он писал студентам курсовые, дипломы и рефераты. Для этой новой специальности ещё не придумали названия, но Сева в шутку называл себя компилятором, потому что переносил из интернета разные куски текстов в один документ и делал вполне приличные работы – ничего: жить можно.
А раньше Сева работал преподавателем в финансово-юридическом колледже, откуда был уволен с треском. Не в первый раз уже с треском.
И вот: новая жизненная концепция! – работать только на себя. Без всякого начальства. Никому нет дела: во сколько сел за компьютер, во сколько встал. Хочешь сам себе выходной взял, хочешь отпуск; хочешь берёшь заказ, хочешь – нет. Ни тебе прогулов, ни тебе замечаний.
Но не так и здесь гладко выходило. Из рук всё валится. Особенно с шести вечера – когда мама домой приходит. Полная парализованность: ни работать, ни книгу читать, ни из комнаты выйти… Страх какой-то утробный. Благо ещё своя комната, отдельная.
Начал Сева в себе копаться. Под пивко. Почему он такой никчёмный и жизнь у него не складывается? Не урод. Девкам вроде нравится.
Выяснилось: тянет Севу исключительно к стервам. Попадётся девочка хорошая: и вежливая, и заботливая, и любит вроде бы… вот как Юля Клешкова – соседка, – нет… не то что-то… скучно.
Такую надо! – с увесистой попой, а главное, чтобы душу вытрясла, чтобы ревность, контроль по полной, чтоб издевки и опять же оскорбления: «идиот!».
Ира, бывшая жена, – хороший пример, – чуть не поубивали друг друга. Это другим Юли и Наташи попадаются, а ему Иры, Марины и Тани исключительно. Мама тоже Татьяна. «Тенденция», – подумал Сева.
Дошёл Сева в своих исканиях до крамольной мысли: «Мама его собственная ведь тоже стерва!»
Просто он раньше не задумывался, привык: мать – свято. И любил ведь маму – куда денешься?.. А со стороны посмотреть – вылитая стерва. Отца выгнала, ни с одним мужиком после ужиться не смогла: «Кто это выдержит?»… Последний вообще пацан, на двенадцать лет её младше. И тот сбежал в прошлом году.
Конечно, Сева в состоянии депрессии перестарался несколько с выводами. Но надо сказать: Татьяна Михайловна была действительно женщиной довольно жёсткой и властной. Работала она главным бухгалтером в фирме «Эдельвейс».
Психологию Сева в университете изучал, но плохо. Пробило вдруг – накупил в магазине книжек по психоанализу. И ещё Зощенко попался: «Перед восходом солнца». Друг ему советовал как-то, Андрей, однокурсник бывший: «Тоже психоанализ там, но круче». – «Какой психоанализ… Он же юморист!» – «Сам увидишь… не пожалеешь…» И не пожалел. Хуже.
Пылились полгода книжки, пока совсем не припекло. Не любитель Сева сложных книжек, несмотря на высшее образование… Начал с чего полегче, с Зощенко. Прочёл и подумал: «Ни фига себе!» Потом ещё основами психоанализа шлифонул.
Тут же стал Сева в своём детстве разбираться. Эх! Сева, Сева, знал ли ты, чем это закончится?
В детстве у Севы явный Эдипов комплекс выявился. Если не вдаваться в особенные научные тонкости – трансфер – перенос то есть образа матери на образ женщины вообще – вот и тяга к стервам.
Начал Сева фотографии детские рассматривать. Тут-то его страх и пробрал… А предупредил ведь Михал Михалыч: опасно самостоятельно… А где деньги взять на психоаналитика? если заказы под любым предлогом не брать.
Никогда Сева не заглядывал в своё детство, забыть хотел, а жить настоящим. Лучше – будущим. Теперь смотрит на фотографию, где отец лихо пиво с горла, голову с чубом запрокинул, Сева в сторонке с пластмассовым трактором, а мама отца взглядом испепеляет. Мурашки по коже. И внутри мурашки.
Смотрит Сева на фото: мама сжимает его руку и не улыбается в объектив – оторопь внутри и холод… Пива налил, как путник в пустыни осушил кружку и сигарету в зубы. Захлопнул альбом.
А оно и без альбома нахлынуло: «Ты меня в могилу загонишь!» Севе от этих слов представляется небольшой монумент и думается: как это такая большая мама в него поместится? Но спросить нельзя, мама разозлилась, а от чего?.. Сейчас уже Сева не помнит.
«Тебе трудно будет в жизни», – это когда мама в пионерский лагерь к нему приезжала, а вожатая нажаловалась, что Сева нелюдимый и ни с кем не дружит. Просился тогда Сева к маме домой, но куда там – «Ты уже взрослый». А какой он взрослый?.. в десять лет.
Да… десять тогда было, или одиннадцать, с третьего на четвёртый класс, – высчитывает Сева и пиво наливает.
Надо сказать, Зощенко в своей повести пишет о снах. Как он сам в них отыскивал причину невроза: рука ему снилась, нищие и тигры. Сколько Сева ни напрягался, ничего такого особенного не вспомнил чтобы снилось.
Сны он видит только цветные. Но ничего в Севиных цветных снах необычного нет. Всё из жизни. В основном из предыдущего дня. Раз, правда, воевал с белофиннами, раз в Израиле от Моссада спасался, – но это, скорее всего, фильмов пересмотрел.
Зато во сне его мать зовёт: «Всеволод!» – металлическим голосом. Тогда он вздрагивает и просыпается. А что снилось – не помнит. И сейчас у него в ушах это металлическое «ВСЕВОЛОД!», рука за сигаретой тянется, а пиво уже кончилось.
После сеанса самопсихоанализа стал Сева мать ненавидеть.
И раньше у них плохо складывалось. Лет с пятнадцати война. Сева шпингалет в комнате приделает, а Татьяна Михайловна дверь вышибет плечиком вместе со шпингалетом. Но терпел Сева. Матери редко перечил.
А теперь стал огрызаться. И чем дальше, тем больше. Всё отчаянней глаза от пола отдирает и в её глаза выпучивает. Она орёт, и Сева орёт. Она оскорбляет, и он оскорбляет.
Раз пришёл Сева домой пьяный. Татьяна Михайловна на него, как водится: «свинья!» А Сева в ответ: «сучка!»
Татьяна Михайловна впервые заплакала и закрылась в спальной. Сева в свою очередь дверью хлопнул и пошёл к Дрону водку допивать.
Утром идёт домой, ссутулился, в горле сухо, капли дождя за воротник затекают, соображает: вчера с ним точно трансфер по пьяне случился: окончательный перенос образа бывшей жены на образ матери. Но ничего, думает.
Заходит в квартиру, в зале вместо люстры на крючке мама висит. На столе записка: «В моей смерти прошу винить сына».
Теперь Сева не знает, как ему жить, никто из соседей с ним не здоровается, даже Юля Клешкова.

Глава 32
ЖУРНАЛ

Во дворе в тени виноградной беседки сидят Олег Черепанов и его жена Вика. Олег только что прочёл рассказ в журнале «Новый мир».
Этот «Новый мир» случайно попался ему на глаза в «Доме книги». Когда Олег со скучающим выражением лица раскрыл журнал, чтобы посмотреть авторов, он наткнулся на своего одноклассника Лёху Рыбочкина.
Удостоверившись, что это именно тот Рыбочкин, Олег закрыл журнал и пошёл к кассе. «Ну-ка, ну-ка…» – бормотал он себе под нос. Выражение его лица изменилось со скучающего на злорадное.
Он знал, что Рыбочкин занялся писательством, но всерьёз никогда не думал, что этот «пентюх» может чего-то там стоящее написать.
Дома он сначала даже забыл про журнал. Нужно было поставить на подзарядку аккумулятор. Помочь жене со стиркой – была суббота. Да мало ли дома дел в выходной день?.. Ближе к вечеру Олег прочёл рассказ Рыбочкина. В журнале был один его рассказ – «Муха в янтаре».
Сейчас Олег сидит в беседке в состоянии похожем на истерику. Вика бросила бельё и, растрепавшаяся, успокаивает его. «Проклятый журнал, – думает Вика, – понесли же черти в этот книжный». А Олег разбушевался не на шутку, он орёт истерически, со слезами на щеках:
– Почему он?!.. Ведь я тоже служил в армии… Вот он… он точно передал все мои чувства… И эту степь грёбаную… А?!.. А я даже вот эту вот табуретку (Олег пнул ногой табурет, стоявший перед ним)… эту грёбаную табуретку!.. не могу передать. Ты что думаешь, я не пробовал?! Я вообще собирался стать писателем…
– Ну Олежа… Ну успокойся, мой хороший. Ну что ты? – Вика прижалась к Олегу и гладит его по голове.
– Это я должен был стать писателем!.. Мои сочинения двум классам Погорелая читала. Я тогда повесть ещё написал… А этот придурок?!.. Не… ну дураком он не был… Он был тормоз. И сейчас он тормоз!.. А писателем должен был стать я!.. А я кто?!.. Мне надоело быть никем!..
– Ну, Олежа… ну, что ты говоришь, глупый, ну как это никем? – в Викином голосе появилась нотка удивления.
– А кто я?
– У тебя же работа хорошая. Тебя там уважают.
– Да-а кто меня уважает?!.. Кто?!… Этот Мищенко меня уважает?… Или этот Бабичев?.. Да они сожрут меня в первый момент! И не подавятся…
– Ну ладно, чего ты, мой хороший, ну успокойся… Ну у тебя ведь есть я. Даша. Дом свой. Машина… А у него вообще ничего нет. Живёт как сыч в своей завалюхе. Один… Да ещё и алкоголик.
– Они все алкоголики! Писатели… И все одни… Но почему он?!
– Ты что этим хочешь сказать? – Вика встревожилась. – Ты хочешь сказать, что ни я, ни Даша тебе не нужны?!.. Что вместо этого ты хочешь писать эти финтифлюшки?!
– Это не финтифлюшки!.. Уж я-то понимаю в этом толк… В чём в чём, а в этом я понимаю… Это в этих окнах дурацких! я ни черта не понимаю. Я там начальник!
– Так ты что хочешь сказать?! – Вика уже не обнимает Олега и не гладит его по голове. Она вскочила на ноги и взялась руками за талию, изобразив букву «Ф».
– Да! Да! Да! – орёт Олег как сумасшедший. – Убирайся и ты! и Дашу свою забирай!.. Ещё не известно… от кого эта Даша.
Вика зарыдала и ушла в дом. Олег сидит, тупо уставившись в одну точку.

Глава 33
НА ПРЕМИИ «ПУШКИНСКИЙ ДАР»

Злые языки говорили, что Сивко был из «липких», – то есть из участников семинаров молодых дарований в пансионате «Липки». Что для объёма он разбавил стихотворение «Поребрик» поэмой «Баллада о стройбате», не имевшей к Петербургу ни малейшего отношения. Что жюри премии допустило ошибку: прочтя только «Поребрик», пролистав остальное и убедившись, что книга довольно толстая, жюри поставило Сивко самый высокий балл.
Нужно признать, что в этих словах была доля правды, – когда Сивко попросили прочесть что-нибудь из своего, он продекларировал сиплым басом: «Баллада о стройбате» и, отвернув первую страницу с «Поребриком», просторно прочёл из баллады:

Разлилась синева по тельняшкам,
На гламурный десантный берет.
Лишь стройбат аскетически скромен,
Он имеет погон в чёрный цвет…

Закончил он так:

И на тракторе, и с лопатой
Мы всегда находились в строю.
Не грусти! Ведь не виноват ты,
Что стройбату отдал жись свою!

Когда наконец, покончив с официальной частью, приступили к фуршету, председатель жюри Гектор Колунов, солидный мужчина с бородой и в жилетке, опустившись в кресло у стола с водкой, вином и закусками, рассуждал так:
– В конце концов, многие из нас, из жителей, я имею в виду, Петербурга, служили в армии. Это вообще у нас в крови – защищать Родину… И правильно сказал совершенно правомерно назначенный лауреат, что не важно, чем ты защитил свою Родину: автоматом Калашникова ты её защитил, установкой «Град» или пилой «Дружба»… Многие… служили в стройбате… ничего в этом предосудительного нет… Давай, да… За Александра Сергеича Пушкина!.. это наше, как говорится, всё… И потом… – продолжал Колунов, выпив рюмку водки и закусывая маслиной, – там ведь не спрашивают, кто куда хочет, – куда Родина пошлёт, туда и пошёл. Либо на xуй, как говорится, либо в пизду – тут уже кому как повезёт, дам я попрошу заткнуть уши… Правильно… идите к Житнинскому – он интеллигент… Я знаю одного талантливого поэта, ­– вспомнил Колунов, – правда… не коренного петербуржца, он живёт в Краснодаре – Домбровский Витя… Он служил в стройбате, в Петербурге… на Кировском, да, заводе… То бишь… тогда ещё Ленинграде… он примерно моего возраста… Как вам известно, наш город носил имя Ленинград, в честь Владимира Ильича, как говорится, Ленина, вождя революции. В честь которого назвали не только наш город, но и нашего литгенерала Вилена – это расшифровывается как Владимир и Ленин – Маканина… А что вы смеётесь?.. Он хоть и прогнал полнейшую лажу про звёздные войны «Асан», но с кем не бывает – и на старуху, как говорится, находит разруха. И главное – бабло-то загрёб… И не малое, я вам доложу, бабло… А мы, в общем-то, должны быть реалистами, смотреть на жизнь проще… Ведь что главное в нашей жизни?.. Трахнуть хорошую бабу!.. С большой грудью… Вон как Татьяна здесь ходит… Чтобы, пардон, ­– простите мой французский, как говорится, давно не бывал в Париже, а всё по лондонам… попа, опять же… А без этого никуда не деться… А что бабе надо?.. Правильно – бабло… га-га-га… Он ведь неплохие поначалу рассказы писал. Это потом его засосало… Читали мою статью в «Приватном прожекторе»?.. Это вам, ребята, назидательный пример… Га-га-га… совершенно правильно, молодой человек, как срубить хорошее бабло… га-га-га… Да, будь здоров… Будь он неладен… этот «Асан»… из-за него я с неплохим, в общем-то… да и сам я, как известно, не без греха… в общем-то человеком поссорился… Тем более что ему второй раз больше «Золотое перо Руси» не дадут, так он и фуфло под него больше прогонять не будет. Будет себе в шашки играть – один раз за чёрные, другой раз за белые… А если говорить серьёзно… как говорится, без протокола… Неправильно, я там слышал, дали премию Сливко… Да её кому ни дай! всё равно будет неправильно. Не нравится – создайте свою премию… Чем-то не доволен – пиши письмо в «ЛитРоссию», они печатают анонимные письма… Один, студент-мля, написал, что в Литинституте ничему не учат, а только якобы пилят федеральную дотацию. Как будто я сам этого не знаю!.. Там лектор Есенин, внук поэта, – мой друг… А для маскировки распила якобы проводят семинары, но так проводят… что тебе Рюхин проведёт?.. ну, расскажет-мля, как его Булгаков на руках нянчил девяносто девять раз… что вся эта маскировка спала… Бездарность научить писать нельзя. Бесполезно. Это, как пишет Сенчин-мля, про будни милиции, – это не научить писать… Они в этом и сами уже убедились, на примере Сенчина… и занялись хотя бы полезным делом – распилом бабла… га-га-га… Да, давай… за поэзию… Литературный институт оправдывал себя только очень короткое время – после войны… когда талантливые ребята получили образование в окопах… их можно было как-то направить… Артиллеристы, да… в основном… большинство… Там требуется больше знаний: подготовка данных… угломер… репер… то бишь… Нет, я не служил. Я военную кафедру закончил, кстати, по артиллерии… вместе с Мишей Веллером… Но тогда кто и преподавал?.. Паустовский преподавал… И на выходе, по большому счёту, Бондарев и наш Курочкин… Всё – ноль! За все годы – полнейший ноль. И потом… тогда была великая держава. Тогда мы, извини меня, могли себе позволить… всей страной голодать, чтоб подготовить двух писателей. Один шедевр – «На войне как на войне» – чего-то стоит… Да… Давай за Виктора Курочкина… он наш… земляк был… В «Литературной учёбе», в этом месяце, будет моя большая статья о военной прозе… Я сопоставил нашу военную прозу с немецкой: Курочкин, Бондарев – Ремарк, Дитер Нолль… Не читали «Приключения Вернера Хольта»?.. Правильно – читайте Сенчина… Сейчас, за эти все годы, у них результат – Сенчин… Чтоб мы знали, как пользоваться турникетом… Кому это надо?.. Да какой там… да о чём вы говорите?.. Вы ещё скажите, что Киреев – писатель… Писатель был Довлатов – его травили до тех пор, пока он совсем ни спился. Вообще не замечали!… А возьмите посмотрите, какое говно они в это время печатали… И Киреева в том числе… Я знаю прекрасно! что у них в дипломе написано… Литработники?.. Эти литработники отравили уже всю литработу! К чему ни прикоснутся – всё загнётся… Они освоили одну литработу – выклянчивать у государства бабки… ходоки до Путина… Скоро прикроют всю эту лавочку… паразиты на теле… С Довлатовым?.. Да, был знаком… Он ЛГУ заканчивал… Да, давай за него… Чё ты нацедил здесь? долей полную… Тот парень лучше наливал… Да… Спасибо… Стихи?.. «С уважением и пожеланием удачи»… спасибо-мля… Ну ладно, вы хоть рифмовать ещё, хоть как-то, – хоть верлибром, хоть силлабо-тоническим, хоть акростихом-мля, – но как-то умеете… А там вон… сидят, «про заек» которые… Вы пробовали читать роман этого-мля Проекта Липко?.. Или этот-мля, тоже пуккеровский… Чижевского?.. Натана, да… Говорили, что под ним Сурков прячется, но я сразу тогда ещё сказал и написал два раза в «Приватном прожекторе», и повлиял на мнение Чупринина, орденоносца-мля за удушение русской литературы… и всей этой банды, компрадоров-мля, отдавшихся пиндосам за путёвки… Клан-дайк! мля… Так их к ногтю прижал! что они с перепугу свою премию не в Пиндостан услали, а в Мордовию – нашему родному Толяну на кичу… Будем теперь целовать его в жопу… За письма на волю… Во уроды!.. Погубили русскую литературу!.. На корню зарезали! Забили сорняком этим инкубаторским, из липовых совещаний-мля… фабрика звёзд… Да никакой это не Сурков!.. А ты думаешь, почему я захерачил эту премию «Национальный шедевр»?!.. Чтобы всё это космическое говно тотальное прогонять за литературу-мля, и чтоб там всё крутилось и вертелось, и пипла хавала всю эту тотальную xуиту!.. Слежу-мля… чтоб парикмахерши и официантки – кухарки-мля… оценки вам, писателям, ставили, изображали-мля квалифицированного читателя… Да, за Борю… Какую-мля Борю?.. А-а, за Борю Сивко, да… Неплохой парень… Вон у премии «Русский Пуккер»… профессионалы в жюри. Критики, писатели, филологи – лингвисты, того рот. У меня парикмахерши, барелины выбирают… шофёры-мля… книжки… Малое жюри выбирают чисто писатели самих себя чисто по знакомству… То бишь… это большое жюри… а малое – это потом хоккеисты там, космонавты… кого я туда поставлю… Захочу мэра поставлю – будет она у меня выбирать… Результат – один к одному!.. Что у пукеров, что у меня… Я даже хотел с ними поменяться: Герасимова на Чебоксарова… Герасимов – ну чисто их лауреат – графоман… Чебоксаров, по мне, даже лучше: он хоть за Россию пишет, за берёзки – военный, наверное, бывший… Даже внятно, местами, пишет – ньюреалист, того рот… Что?.. Это Герасимов за берёзки?.. Ну, может быть… Их, на самом деле, не отличишь… Если обложки поменять, то так и останется… Это как, знаешь… как говорит Володя Арцт… мля… Да… Неплохой парень… Он доцент. Студентам-мля – Вадик говорил – интересно физику рассказывает… Он говорит про все книги: «Есть шедевральные места»… Давай, да… за это… Нет, ты понял-нет?… Как это шедевральные места?.. Шедевр он не может быть частично. Он же либо есть, либо его нет. Это же общая такая совсем… я имею в виду… гармония… то бишь… да… Всё, ребята… О чём мы вообще говорим?… Ещё лет пять, от силы, и все мы здесь пойдём улицы подметать… Только там всё узбеками уже занято… Уже – не слышали что ли? – в Пиндостане запустили программу-мля, которая сама романы пишет… Да эти романы уже в Интернете болтаются. Я себе два скачал… Один называется-мля – «Так жить нельзя»… на английском-мля… И, говорят, хорошо пишет… Не хуже, чем Липко с Сенчиным – хуже у неё не получится… Да даже если просто загнать его в переводчик… у меня в компе есть… получается лучше, чем Сенчин… га-га-га… серьёзно… Так а если нормального переводчика посадить?!.. Да хоть редактора обычного посади, она тебе там такого нарисует-мля – никогда не догадаешься… что там сразу было… Вон… как эта у нас… редактор-мля в «Лимбусе»… второй специалист в Петербурге-мля… я представляю… что там за первый… Вот-вот… из говна конфетку и обратно… Точно так же редактор соорудила роман этому Липко, какая разница?.. Так они ж будут усовершенствовать… Просто, как… Загоняешь сюжет на полстранички-мля ­– она тебе его расхерачивает на десять печатных листов. Со всеми интерьерами, персонажами, диалогами там… философскими отступлениями… картина маслом, того рот… В общем – всё, ребятки… Пока не поздно, учитесь на кого-то другого… Какой, к e6eHям, автор! Ты что полстранички не напишешь?.. Всё правильно понимаешь. Как говорил великий Ленин – верхи не могут, а низы хотят… то бишь… каждая кухарка может написать роман, если дать ей программу на комп… Не волнуйся, дорогой, стихи она тоже не хуже тебя напишет… если захочет… На хера сейчас вообще кому-то стихи?.. Донцова – она не говорит-мля, что она литературу пишет. И даже Акунин не говорит… Мы-то удержимся… Нам-то по херу, на кого рецензии писать – на людей или на программы… га-га-га… А вы – к узбекам… га-га-га… Рецензии программа?.. Об этом я не подумал… Один хер критики везде нужны. Пойду кино критиковать. А лучше пойду-мля в жюри конкурса «Мисс Петербург»… Сидишь себе, голых баб разглядываешь… и ставишь им балл… которая лучше… Как определить?… Ну ты даёшь! мля… У тебя всё нормально?.. с ориентацией-мля… По груди, по жопе, как… Или по той, которая тебе дала, – это самый верный критерий… га-га-га… И книжек не будет. Будем электронные читалки читать… Это пока! Сейчас только начинается… По поэзии – это тебе к Анкудинову надо – он там рубит. Он и сам нелегальный поэт под фамилией Дельфинский… Ганиева – нормальный критик, но она по прозе… По Бочкаренко помолчу – это мой друг. Газета у него – фуфло. У Обрезко газета лучше, «ЛитРоссия»… Ермольник – не критик, а артист… Из журнала «Континент»?.. Симулякр, что ли?.. Это вообще не критик. Это мутант на поле русского языка… И Пустовая, дурочка, с него пример берёт… Хорошая же девка… с глазами… Московская критикесса известная, ты что?.. Ни слова в простоте… Пишет-мля: «узники вытрезвителя»… Читали обзоры толстых журналов?.. в журнале-мля… «Бельские просторы»… А что вы смеётесь-мля?.. Хороший журнал… После «Нового мира» на втором месте, из региональных. Я его читаю… Жарова… вот сучка-мля… га-га-га… Там её фотография есть – красивая-мля… Какая-то восьмидесятого года, из Питера… мочит всех без разбору, как установка «Град»… га-га-га… Там она и по Пустовой прошлась… Да хоть за критикессу Жарову давай… Правильно действует… Там так – серпентарий-мля – одну гадюку цапнешь за хвост-мля – остальные радуются… Да какая там проза и поэзия… Сносить поголовно! всё это толстожурнальное фуфло… Ошибёшься-мля в одном случае из ста… Вот по «Бельским просторам» и ошибёшься… В «Новом мире» мемуары интересные… Полонский-мля воспоминает… что настоящий автор «Тихого Дона»… читал публично первые главы ещё в шестнадцатом году, в Петербурге… Уже подошли вплотную там: известна станица… где он жил… где он учился известно… известно имя – Александр Фёдорович… Иванович то бишь… да, Александр Иванович… Элементарно осталось поднять архивы… сопоставить… Он, видимо… воевал в Русско-японскую войну, а потом перенёс действие… Ты кто?.. Не надо меня… на слова здесь ловить!.. Я сам кого хочешь поймаю-мля… съезжаете с темы… съезжу-мля… Давай… Это что за чудо?.. Ничего, научится-мля… Я тебе так скажу, чтоб ты понял… Ньюреалист – это который бездарный-мля и писать не любит. Пишет, потому что работа у него такая. Кто на что, как говорится, учился… А графоман-мля… то бишь, постмодернист… это который бездарный-мля, но писать любит. У него заболевание такое – писать побольше… Ньюреалисты пишут таким топорным языком… как кура левой ногой… такая… недопроза-мля… А эти так пишут… как торт-мля… витиевато… Я первых больше люблю: у них изредка что-то получитабельное получается… Особенно если он пишет, где сам был… Ты не путай куру с яйцом! мля. У Довлатова язык был – там каждое слово… к слову подогнано… Там всё просто… Роман – десять печатных листов, рассказ – до листа, повесть – от листа до десяти… Если девять и восемь – значит, повесть… Нет там ничего больше отличий. Сколько хочешь героев, сюжетных линий… хочешь с любовью, хочешь без… Хоть пусть она у тебя, героиня-мля, кулинарный рецепт будет подробно читать вслух-мля… и по нему подробно делать яичницу… Взяла из холодильника марки ЗиЛ-мля… яйцо куриное… купленное два дня тому назад в магазине «Окей»-мля… протёрла его… аккуратно, чтоб не разбить нах… тряпочкой синего цвета, смоченной водой-мля… положила его на стол-мля, стала искать сковородку… Это я тебе ньюреализм рассказал, модернизм будет так-мля… Она возжелала омлет… Вознесла свою прекрасную… атласную-мля руку… покрытую тончайшей кожей девственницы-мля… с великолепной длинной ногтями-мля… сверкающими на утреннем солнце-мля иссиня-перламутровым-мля… лаком… Длинные её ресницы захлопали, как… взметнулись-мля… словно два бекаса!.. гамаюна-мля… Она взялась за ручку-мля изумрудно-мля-переливчатого холодильника… марки Шарп-нах… в котором возлежало яйцо… Тут я уже на реализм сбиваюсь, но ты понял… Сейчас лучше модернистом. Сейчас за него премии стали давать… Нет, не сложнее, а легче… Им легче объём нагонять. Херачишь себе метафор подлиннее, типа под красоту… Оконцовку?… Да не надо ничего-мля… Кончай тогда, когда у тебя объём кончился… который тебе надо… такой открытый-мля будет конец… так, знаешь-мля… многозначительно будет… Напечатают. Главное – не залупаться… Нет больше водки что ли?.. Снова, бляди, всё cпиздили, включая деньги лауреату… А ну, там посмотри… Нет, спасибо-мля – от вина я только трезвею… Я же сказал-мля… Нашла она сковородку, не нашла – без разницы-мля… Если ищет до листа – значит, ты написал рассказ-мля – шли его в «Новый мир», чтоб провели на Казакова, за лучший рассказ года-мля, ­– это их карманная премия… Если ищет больше листа – значит, это повесть-мля – снова шли в «Новый мир», чтоб провели на Белкина-мля, – как своего автора… Подбором жюри, как… Естественно-мля… известны вкусы, известно… кто с кем друг-мля… Ну, и договариваются… то бишь да… Десять листов – роман-мля. Снова шли… то бишь… издавай книжкой – на «Пуккера»… Или неси сразу мне в «Национальный шедевр», у меня можно рукопись… Нет, не в любом издательстве, а которое контролирует премию… «Наш современник» – это если она у тебя… в поисках сковородки-мля… открыла дверь… а оттуда на неё напали пиндосы… и она их всех победит… Пусть там посмотрит в окно-мля, берёзки посчитает… за Россию подумает… или за СССР-мля – как было хорошо… И тогда ей нужно сделать лицо… словно выточенное в камне-мля… как у памятника «Колхозница и рабочий»… Нет, там модернизм не проканает, туда реализмом шли… Если полгода не отвечают – это не отказ. Там никто и никогда не отказывает… но печатать не будут… «Редакция, – как говорится, ­– в переписку с авторами не вступает, рукописи не возвращаются и не рецензируются»… то бишь: «Идите вы на xуй со своими рукописями, у нас и своего говна хватает, которое мы печатаем по знакомству»… Вот-вот-мля… Хотите печататься – учитесь унижаться… «Звездец» – он и есть звездец… В «Неве» гонорар будешь через суд получать… «Урал» еле дышит. Тогда лучше Флорову… В «Бельские просторы», да… Правильно… Всех премий, как говорится, не заберёшь, но стремиться к этому надо… Выдвинут-то они тебя выдвинут-мля… Провинцию не пускают… В «Знамени» полнейшее фуфло печатают, лишь бы против России… Это две крайности… Либералы – конченые подонки: родную мать продадут за три рубля, пиндосам нах… не говоря о Родине… Патриоты – конченые идиоты… Какое отношение политика имеет к литературе – это я сам не знаю… но, судя по всему-мля, – самое непосредственное… Что на двадцать листов?… Будет искать сковородку?… Это уже роман-эпопея… Татьяна!.. Татьяна! мля… Ты курить?.. Возьми с собой меня!.. А то я тут уже зае… забыл, как говорится, что я курю.
– Конечно, пойдёмте, Гектор Александрович. Вдвоём веселее.
«Хорошая баба, – думал Колунов, поднимаясь с кресла. – И не красится… Если бы её ресницы накрасить таким специальным ёршиком… они бы были ещё длиннее… А грудь – что два вымя у хорошей коровы… но более тугие».

Глава 34
ЛЮБОВНАЯ ДРАМА ЛЁШИ РЫБОЧКИНА

Платят и вообще сейчас за писательскую работу очень мало и нерегулярно, а с одним моим другом, писателем Лёшей Рыбочкиным, произошёл такой случай.
Получает Лёша письмо с вопросом: «Алексей, Вы Тургенева любите?»
Письмо, как письмо, по мэйлу, от заместителя главного редактора издательства «Лимбус Пресс» Вадима Левенталя.
Лёша ответил: «Нет, не люблю».
Через время приходит второе письмо: «Алексей, а Вы Куприна любите?»
«Что за фигня!.. на самом деле… Любишь – не любишь… ромашку, блин, нашли…»
Заходит Лёша в интернет и узнаёт, что петербургское издательство «Лимбус Пресс» готовит альтернативный школьный учебник по литературе, где известные современные писатели расскажут об известных писателях прошлого. Всего известных современных писателей сорок человек, каждый напишет эссе об одном писателе прошлого, а в учебник эти эссе пойдут как отдельные главы.
Ну, Рыбочкин и согласился написать про Куприна. Тем более что гонорар ему положили в двенадцать тысяч рублей, а денег у него не было совсем, и задолжность по квартплате возрастала. А Куприна он и правда любил.
И ещё Лёша на «известных современных писателей» повёлся. Лёша так и сказал своей девушке: «Прикинь, Лен, если я напишу такое эссе, то стану как бы известным современным писателем».
Время поджимает, ночами нужно работать, чтоб уложиться в месячный срок. Лёша изучил материал, выгнал три болванки с разными стержневыми ходами – две забраковал, одну оставил. Потом довёл до ума, фразы отработал, слова подобрал и подогнал друг к дружке. Всё вычитал на ритм и звучание. Он и по прозе так работает, а эссе не проза – дело техники. Нужно было только захватывающе написать, так чтоб старшеклассники увлеклись творчеством Куприна.
Лене эссе настолько понравилось, что и она увлеклась творчеством Куприна: прочла несколько рассказов и повесть «Поединок». Она и ошибки Лёше проверила, и нашла косяк по содержанию. Сколько Лёша не вычитывал, осталось: «жизнь летит под откос поезда». А откос бывает не у поезда, а у железной дороги. Изменил на «колёса поезда».
Короче, уложился Лёша в срок, отослал. Ему бы ещё повозиться с недельку. Но пока, думает, правку пришлют, он ещё повычитывает, а там уже вместе с редакторскими внесёт и свои изменения по мелочи. Особенно ничего уже не поправишь – застыл уже текст. Запятую разве, а слово – в самом крайнем случае. Это Лёша так думал.
Через два месяца получает он правку. От Лёшиного текста только два первых абзаца и название. Весь текст переписан. Где сокращено, где добавлено, и всё перелицовано. И по смыслу – глупость на глупости. Впечатление – писала первокурсница реферат: скачала в нэте подходящую статью и по максимуму всё изменила, чтоб преподаватель не угадал источник.
У Рыбочкина, например: «Туго пришлось и Куприным. Пробовали даже выращивать укроп, но бизнес не пошёл, – оказалось, что французы не употребляют в пищу укроп». В правке: «Туго пришлось и Куприным. Пробовали даже выращивать укроп, но бизнес не пошёл, – оказалось, что эта приправа у французов не в фаворе». У Рыбочкина концовка: «Назначенные «голые короли» от литературы сходят со сцены. Куприн не сошёл. Он не был «голым королём». Его проза прошла отбор временем, выстоялась в этом времени, как старинное вино в дубовых бочках». Переписано: «Назначенные «властителями дум» генералы от литературы со временем сходят со сцены. А настоящие писатели остаются навсегда – и от перемены идеологических установок их слава не зависит. Потому что литература – это, знаете ли, не армия, чины здесь раздают по иному принципу. И генералом чаще всего оказывается тот самый поручик, который «один шагает в ногу, когда вся рота шагает не в ногу». Как поручик Куприн». Бред!
Ну и Рыбочкин, конечно, в издательстве устроил разнос.
Главный редактор «Лимбуса» своевременно убежал, но сорвался с лестницы, стукнул ногу о поребрик и лежал потом в больнице в гипсе. А Левенталь, стройный юноша в очках, выслушал гневную Лёшину речь и с перепугу со всем согласился. Что «правка, да-да, отчасти слишком».
Но потом Левенталь оправился и повёл монотонно, как читают лекции:
– Алексей, должен вам всё-таки заметить, что редактировала не студентка первого курса, как вы предположили, а преподаватель филологического факультета, профессор кафедры. А она очень опытный редактор – второй редактор в Петербурге по уровню профессионализма. Я отлично вас понимаю, как писатель писателя, потому что и сам пишу рассказы, и всегда прислушиваюсь к мнению всех авторитетов, но всё-таки слово «фавор» очень даже красивое слово, мне кажется. И однозначно лучше, чем было у вас. Вы не горячитесь и посмотрите ещё раз…
А Лёша в издательство пришёл с Леной. Он её специально с собой взял, чтоб она его сдерживала от излишних движений кулаком в редакторские морды. Но Лена вдруг и сама завелась. А она была девушкой развитой, с двумя высшими образованиями, коренной петербурженкой из блокадниц. То есть её бабушка была блокадницей.
– Вы знаете, Вадим, – говорит Лена с таким особенным высокомерием, – мне очень похер, что вам там кажется… Очень похер… Вы меня извините, конечно, но смешно так писать – «в фаворе». Смешно и пошло!.. А Рыбочкин так вообще не может написать! Потому что у него такого слова нет в словарном запасе!.. В тезаурусе… Так понятней вам?.. Потому что он мужик, а не преподша с кафедры… У вас же чисто бабский текст!.. Он что должен это своим именем подписать?.. Это же школьное сочинение, блин… Бли-ин… главное, чтоб слова не повторялись… ха-ха… Нет, ну потрясающий просто дилетантизм… Просто потрясающий… Нам в «кульке» вбивали в голову: «Первое, что не должен делать редактор – переписывать текст за автора!»
Левенталь стушевался, снял очки, протёр платком, надел очки, заговорил:
– Может… Может, вы и правы… Да-да… Давайте тогда… я завтра в своём ЖЖ устрою опрос?.. Какой вариант лучше… Как блогеры рассудят…
Когда Лёша с Леной вышли на улицу, она громко и быстро говорила:
– … Ты пойми!.. Они же сознательно губят литературу. Чтоб у русских никакой литературы не было. Русские для них – быдло: пусть читают макулатуру для быдла. А они будут её издавать и втюхивать через свои лживые премии. Ты же сам прекрасно всё это знаешь… Ты не слышал, что они между собой о нас говорят… Молокосос… дурак набитый… Ну какой же болван!.. Кретин!.. Блогеров опрошу…
Но Рыбочкин уже сдулся: – Может, он и не дурак, а просто редактор… Левенталь не такой уж и молодой: у него как бы жена и ребёнок…
– Я и говорю – дурак!.. В таком возрасте только полные болваны делают детей… и женятся потом на их матерях…
– Чёрт с ними со всеми, Лен… Ну всё, всё… Ещё плакать будешь из-за какой-то фигни…
– Ты не понимаешь… Ты ничего не понимаешь…
Они зашли в кафе, долго пили пиво на её деньги, потом на метро поехали к Рыбочкину домой, занимались там сексом и в скором времени навсегда расстались.
Не пошёл Лёшин текст в учебник. «Кроме вас, – написал ему Левенталь, – все авторы согласились на нашу редактуру. И даже Роман Сенчин сначала не соглашался, а потом согласился. Поэтому у нас вся книга выдержана в единой стилистике, и только ваш текст выбивается из общего ряда».
Но Лёша уже был только рад, что отбился от этих идиотов, написал, что он не такой известный писатель как Роман Сенчин или Шолохов, и не может себе позволить печатать чужой текст под своим именем, даже за двенадцать тысяч.
А эссе про Куприна Лёша с незначительной правкой опубликовал в журнале «Новый мир». И получил гонорар – 1800 рублей.
На прощание Лена сказала ему: «Я всё, конечно, понимаю, Лёша. Ты, конечно, писатель, хоть и неизвестный, но меня уже достало, в конце концов, самой платить за пиво. Может быть, я девушка!.. И знаешь… это, в конце концов, совсем глупо – месяц работать каждый день и получить 1800 рублей. Нормальный человек столько получает за то, что в течение одного дня ничего не делает».
Вот и пойми этих баб…
Что Лёша виноват, что работает как проклятый задарма?.. Сама же говорит, что евреи во всём виноваты.
Я думаю, просто не любила она его. И нечего ему так сильно переживать.

Глава 35
ДВЕРЬ

Мызников, в тельняшке и чёрных тренировочных штанах, распахнул дверь. Дверь саданула о панельную стену. Сверху что-то посыпалось на людей похожих на замерщиков дверного проёма. Улыбки сползли с их лиц.
– А мы звонили…
– Звонить бесполезно. Звонок не работает. Вы кто?..
– Мы замерщики… Мы дверь… Мы из «Метсваркона»… – Замерщик показал рулетку. («Хохол», – отметил Мызников.)
– Проходите.
Мызников выговаривал слова отчётливо. На его скулах играли желваки. Вена буквой игрек вздулась на лбу, меняя положение. Впечатление усиливал шрам над правой бровью. («Ножом», – подумал второй замерщик.)
– Вы из какой фирмы?
– Мы из «Метсваркон»…
– Правильно.
«Двести десять на сто один», – сказал замерщик с рулеткой, измерив проём. Говорил вообще только он. Второй, угрюмый, постарше, вписал цифры в лист заявки. «ООО Метсваркон Санкт-Петербург», – прочёл Мызников на листе-заявке и ушёл в комнату.
Тишину в квартирке-студии нового дома нарушает треск перфоратора откуда-то сверху и справа. Когда перфоратор умолкает, слышно жужжание мухи, умудрившейся залететь на девятый этаж. Мызников сидит в офисном кресле у окна. Под стеной на вымытом и протёртом насухо линолеуме сложены его вещи: футболки, рубашка, джинсы. Отдельно стопка бумаг и связка книг рядом с ней. В другом углу кровать из карельской берёзы. На ней смятое одеяло с подушкой и чёрная сумка с ремнём. В комнате из мебели ещё пара складных табуретов. На обозначенной простенками кухонке из ведра свисает тряпка из старой тельняшки. Замерщики прошли через кухонку в комнату.
– А вы будете делать заказ? – наконец нерешительно спрашивает разговорчивый. Чёлка упала ему на глаза, он взмахнул головой и будто поклонился. Второй опёрся о стену с зеленоватыми обоями, обиженно хмурится. Он напоминает школьника-хулигана в кабинете директора.
– Разумеется. Садитесь, – Мызников выкатился на середину комнаты в офисном кресле на колёсиках, жестом показал на табуреты.
– Мы присядем, – сказал угрюмый с вызовом. («Тоже не местный», – машинально отметил Мызников.)
– Я не сидел на зоне и выражаюсь так, как привык. На мою возможную резкость внимания прошу не обращать. Я долго служил в армии, и это может сказываться.
Разговорчивый съёжился, спрятал руки с рулеткой за спину. Угрюмый, пристроившись к табурету на корточках, вписал в лист заявки адрес: «Бухарестская 156 корп. 1 кв. 108».
– Мне нужна простая, но надёжная дверь. Без наворотов. Украшений.
– Хорошо… Вот, например, можно…
– Не надо пример. Пишите… Однолистовая. Сталь – двойка. Краска. Чёрная. Внутренняя сторона – лист ДВП под пленкой. Внутри минвата. Обязательно. Проверю… Три петли… без этих… подшипников. Противосъёмы. Рёбра жёсткости… Левая… Как здесь (Мызников махнул рукой на свою стандартную деревянную дверь). Крепление – сварка. Обязательно – сварка… Макрофлекс… Демонтаж – эту на хрен… Два замка. Верхний – Барьер-второй. И нижний… без разницы…
Все вместе выходили смотреть электрощиток на площадке для подключения сварочного аппарата. Определились со стоимостью, сроком установки, задатком. Мызников заплатил.
Радостный замерщик пересчитал деньги, выронив рулетку. И спросил с заискивающей улыбкой: – А вы где служили?
– …Таджикистан, Абхазия, Чечня, капитан, командир батареи дэ-тридцатых.
Мызников смотрел пристально, спрашивая взглядом: «Вопросы есть ещё?» Видно, что говорит он о службе привычно и неохотно. Служил и служил. И надоело всё это давно.
«От осколка», – подумал угрюмый о шраме. Он хотел сказать, что тоже служил в ракетных войсках под Йошкар-Олой, но сдержался… «Ну, мы пойдём», – сказал он с теплотой в голосе. И весело бросил напарнику: «Рулетку не забудь».
Поднимая злосчастную рулетку (получилось, что он кланяется), разговорчивый прощался: – До свидания… Значит, мы в пятницу, в одиннадцать…
– Жду.
Мызников выкурил сигарету на балконе. Вошёл в комнату. Достал из чёрной сумки ноутбук, поставил на подоконник, запустил. Открыл документ под названием «Докторская». Прочёл вслух: «Проблемы социально-экономической адаптации мигрантов из стран СНГ в условиях российского мегаполиса». Поднялся с кресла, снова вышел на балкон. Закурил.
Он ни дня не служил в армии. Медкомиссия Коломенского артиллерийского училища в его случае оказалась непреклонной.

Глава 36
ЗВЕЗДОПАД

Виктор слонялся по актовому залу, высматривая однокурсников. Он жал руку людям со смутно знакомыми лицами, улыбаясь им американской улыбкой на бронзовом лице. Кому-то он кивал издалека. Но однокурсников не было. Или почти не было.
Студенты. Выпускники недавних выпусков. Хотя нет… Вон команда ветеранов во главе с активной женщиной в очках. Когда Виктор учился на первом курсе, они были, кажется, на пятом. Сейчас уже седые все – даже с седой бородкой есть. А женщина поразительно не меняется со временем… Раз как-то, курсе на втором, Виктор попал в эту компанию, тоже в День факультета. Сейчас вспомнилась та разудалая пьянка и обрывок песни: «…Звездопад, звездопад… Это счастье – друзья говорят… Мы оставим на память в палатках… эту песню для новых орлят…» К ним, может, хотя бы прибиться?.. Но Виктору стало так грустно от «Звездопада», что глаза его заблестели. Да и не знает он там никого. Без тётки с постоянной внешностью он бы их вообще не узнал. Виктор кивнул ветеранам, прохаживаясь в проходе зала, а грустный «звездопад» ещё долго крутился в его голове.
Виктор не был моложав и рано начал лысеть. Седеть тоже, но на его светлых волосах седины почти не было заметно. Он уверенно выхаживал по актовому залу, обтекая шумные группки студентов и молодых выпускников. Невысокий Виктор смотрел на удлинённую (как ему казалось) молодёжь снизу исподлобья – получался отталкивающий взгляд, которым он прокладывал себе путь в толпе. Украдкой Виктор щупал взглядом девочек-студенток. В низко спущенных шортиках-юбочках и высоко поднятых маечках, они аппетитно нервировали его.
Со стороны Виктора можно было принять за бизнесмена средней руки. Или начальника отдела безопасности коммерческого банка. Равномерный загар его лицо приобрело в северном климате, поэтому Виктор был похож на человека, посещавшего солярий, а не на элегантно одетого промысловика с Алтая.
В зале шумно. На сцене бегает первокурсница с детскими косичками и в «трусиках» – так Виктор обозвал её экономный наряд. В глубине сцены сидят студенты в чёрных английских докторках с кисточками и раздувают щёки. Изображается то ли экзамен, то ли судебный процесс. Виктор понял, что девочка в «трусиках» является положительной героиней, попавшей в лапы бесчувственных злодеев.
Студенты поглядывают на сцену вскользь, галдят, хлопают в ладоши, когда начинаются хлопки, и смеются, когда начинается смех. «Бурные продолжительные аплодисменты», – ухмыльнулся Виктор. Он рассматривал строгих, как на экзаменах, преподавателей. …А вон и Арутюнова… и Мызников, кажется… Кочергин постарел очень… Виктор повёл взглядом по интерьеру зала, пробубнил: «хоть бы шарик повесили», и пошёл к выходу.
Он не был на Дне факультета двенадцать лет – и вот результат! А это кто? Трапезникова, что ли?.. Виктор понял, что общаться с Трапезниковой ему не хочется даже один раз в двенадцать лет и «не заметил» её… И главное, не пьёт никто!
Из однокурсников был Вишневский – он работал в университете преподавателем.
– …Никто уже не приходит, – говорит Вишневский, – слышал, что Кудинов погиб?
– Слышал.
– Наташка Голуб… ну, Антонова бывшая… красавица наша… доцент на социологии… – Вишневский поворотом лица указал на располневшую, но ещё хорошо узнаваемую однокурсницу в бордовом платье.
Виктор радостно бросился к Наташке, чтобы отделаться от нудного Вишни. Протиснулся через группку студентов.
– Привет, Наташка!
– А, привет, отлично выглядишь, извини… – пухленькая Наташа очаровательно взмахнула ресницами и выпорхнула из зала, как голуб.
Вот блин!.. Что это было??.. Виктор вышел и спускался по лестнице в вестибюль, ему хотелось выпить. Тем более что он и настроился сегодня выпить. Да… от людей он определённо отвык.
В вестибюле открылись изящные магазинчики, распространяя запахи варшавского вокзала. Над витриной с тетрадками и ручками выстроились чёрные кейсы. Продавались учебники, CD-диск «125 000 рефератов», книжки Полины Дашковой и книжка «Грех» с небритым мужчиной на обложке. В стеклянной капсуле «Nivea» плавно вращались дамские колготки с различным количеством дэн. Виктор прошёл мимо удивительной капсулы и поднялся на факультет, чтобы покурить в туалете.
В туалете курить запрещалось. Зато можно было пользоваться туалетной бумагой, смотреть в зеркало и расчёсываться, мыть руки с мылом и сушить их под аппаратом, работающим без кнопки. Настроения не было совсем.
Воспоминания настолько не вязались с окружающим фоном, что было противно. Виктор чувствовал себя так, словно изобрели, наконец, машину времени, которая бросила его в будущее, и не известно ещё, на сколько лет вперёд. Университет он не узнавал. Просто он убежал от жизни, зарылся в тайге. А где эта жизнь?.. Здесь она разве? В сортире этом красивом?
Прозвучал звонок. Каким-то ультрасовременным звуком – как в космосе. Виктор шёл к выходу, обходя распахнувшиеся двери кабинетов, попадая в шумные заторы из студентов. Он осматривал расписания занятий, фальшивый мрамор на месте крашеных панелей. Спустился в вестибюль.
О, блин! опять театр… В вестибюле одну из колонн обступили человек двадцать хохочущих студентов. Спиной к колонне, сжавшись как затравленный зверёк, стоит парень. Мимо него, юмористически поднимая худые колени, крадётся длинный в бейсболке. Парень неловко шугает длинного ногой на потеху публике. Но длинный улучил момент, подскочил к парню и отпустил громкий фофан. Зрителей повело в стороны от смеха, а длинный, уворачиваясь от удара, налетел на Виктора. Виктор, как наручником, сжал его запястье.
– Прижухни! Разговор к тебе, конфиденциальный. – Виктор левой рукой быстро вытащил из кармана какое-то удостоверение, сунул под нос длинному (так, чтобы видели все) и повёл его к выходу. Не желая связываться с энергичным мужчиной в штатском, зрители разошлись, а затравленный парень стоял у колонны и смотрел вниз – казалось, он внимательно рассматривает свои туфли.
Длинный, в бейсболке и майке с капюшоном, шёл с солидным коротышкой Виктором, не пытаясь вырваться. У выхода Виктор напустил на себя самый добродушнейший вид. Пожилой охранник в чёрной форме с шевроном подумал, что это, должно быть, отец ведёт нашкодившего сынка-первокурсника. Охранник отвернулся и вздохнул со смешанными чувствами.
За углом здания Виктор разжал руку, моментальным движением ткнул длинного в солнечное сплетение. Бейсболку сдуло с головы, и неожиданно яркий рыжий бобрик рухнул Виктору на плечо. Парень подломился. Виктор похлопывал его по спине: «Тихо… тихо…»
Со стороны казалось, что один человек помогает другому человеку, например, поперхнувшемуся, прокашляться. Беспечные группки студентов посмеивались за голубыми елями.
– Ну, всё-всё!.. Не нравится?
– Вы кто, вообще?
– Отец родной.
– А-а… ясно.
– Чё тебе ясно?!
Парень молчал с красным лицом и задыхался.
– Про то, что в следующий раз будет больнее, нужно говорить?
– Не нужно.
– Ну, всё хорошо тогда… Виктор, – Виктор подал руку.
– Семеон.
– Блин! И имена у вас у всех идиотские!.. А почему не Епифан?!.. – Не обижайте пацана, Си-меон.
– Да в шутку это…
– Ну, ты понял меня?! (Виктор надвинулся.)
– Я понял.
Виктор закурил сигарету «Парламент» и пошёл по аллее в сторону трамвайной остановки.
Снаружи университет смотрелся приветливо и совсем не изменился. Мягкие лучи солнца ложились на старинный фасад здания. Деревья зеленели нежными листочками. Трогаясь с остановок, позванивали трамваи, а иностранные автомобили повизгивали у светофора. Виктор улыбнулся, достал мобильный телефон, задумался и вставил телефон на место. Шёл и рассматривал девочек и парней, как иностранец.
Девочки весело щебетали. Парни обнимали девочек за попки и тоже щебетали. «Как в Париже», – подумал Виктор и вспомнил, что никогда не был в Париже. Он дошёл уже почти до улицы с трамваями, но вдруг развернулся и зашагал обратно, вспугнув одну парочку.
Семеон курит на корточках, сплёвывая на асфальт тягучей слюной, вяло смотрит из-под большого клюва кепки. Виктор присел рядом, подтолкнул его плечом и сказал: «Пойдём, пивка попьём хорошего?.. Угощаю».

Глава 37
ЭЛЬВИРА

1

Пиво – это уже алкогольный напиток, даже в малых дозах. Но Петрову дали аванс на работе, и он захотел отметить. Просто выпить пива, кружки две-три, не больше. Поэтому он и зашёл в кафе.
Просто зашёл человек в кафе по пути с работы в метро, свернул со своего пути в привлекательную дверь с огоньками и надписями.
Сидит, пьёт пиво. Настроение отличное, полный жизненный тонус. Обычное кафе. Интерьер вокруг самый обыкновенный, ничего не предвещает. Стены под дикий камень оформлены, везде массивные столы и стулья из дуба. На столах пепельницы стоят. Под кружки с пивом приносят картонные кружочки с названием пива, и оно совпадает: «Василеостровское». И на кружке переводная наклейка – «Василеостровское». Хорошо так. Атмосфера уютная.
Это и вообще было на Васильевском острове. Девушка, которая сейчас зайдёт, а пока только приближается на машине, тоже живёт на острове, на станции метро «Приморская», а его работа тоже там где-то находится, недалеко от кафе.
Сидит Петров, пьёт пиво. И вдруг, входит девушка.
Всё затуманилось. Точно так же, как написал Блок в своём стихотворении, что-то про туманы. Вечер, кафе, Петербург. Заходит прекрасная незнакомка, садится за соседний столик, лицом к Петрову, щёлкает зажигалкой и закуривает тонкую сигарету из пачки.
Дым от тонкой сигареты вьётся в потолок и падает с потолка обратно на столик, изящно подёргивается в свете люстр и серебрится каким-то необыкновенным способом. Пальцы у девушки тоже тонкие и длинные, а ресницы пушистые. Неземное что-то упало в кафе с другой планеты – так ему показалось.
У Петрова сразу отвисла челюсть. Фигура, ресницы. Он сидит, так челюсть кружкой с пивом прикрывает, а девушка ему улыбается, но отвернулась. Смешно просто ей стало от его вида.
Петров отхлебнул ещё пива. А потом словно какая-то сила оторвала его от стула и бросила за столик к девушке.
– Вы позволите? – хорошо ещё, не по-французски он это сказал, потому что он не знал французский.
Сразу в нём появилась развязность и мужское обаяние. А до этого сидел спокойно, никого не трогал, пока девушка не вошла.
Так и завязался этот роман, полный поэзии, треволнений и драматических оборотов.
Девушка – здесь нужно уточнить. Девушки сейчас примерно до сорока – сорока двух лет идут. А этой было меньше. Примерно тридцать с небольшим. Но она работала в офисе, ходила на всевозможные массажи, фитнесы, в салоны красоты, поэтому не так сильно была побита временем, как моль. Выглядела, действительно. Одним словом, начали они встречаться. Петров ей сразу понравился.
Она такая вся, в сером платье, в чёрных чулках, BMW эм-третий. В этом BMW Петров пытался её склонить к оральной любви, когда они целовались на прощание. Положил ей руку на затылок и склоняет. Но она себе на уме, смекнула, что к чему. Перевела его руку себе под платье выше чулка – трогай здесь. И всё. И улыбается, сидит. Уже ты никуда не денешься, Петров, – будешь как раб лампы.
Девушку звали – Эльвира. Её отец служил в Германии и там где-то услышал такое красивое и редкое имя. А потом так назвал свою дочь, когда она родилась. Редкое имя.
Две недели она вообще ему не давала, только вертела попой и давала себя потрогать в разных местах. Это были очень долгие две недели в жизни Петрова, он тогда от эротической сублимации даже закончил в своей квартире кухонный уголок, который полгода не мог доделать. Руки у него из того места растут. Фигурно так выпилил болгаркой деревянные скамеечки под глубинку, древнерусский узор пустил по спинке с птицей. Хотел птицу с глазом, а получилась как бы голая женщина – стамеску саму так вело.
Домой приглашает его. Можно подумать – будут спать. И выставляет, когда уже метро закрыто. И улыбается.
Это можно понять. У неё маленький ребёнок лет семи. С одной стороны, правильно. Какое, при ребёнке? Но можно у Петрова.
Правда, у него в квартире довольно своеобразно. Если ему дать волю, он всё вокруг обобьёт вагонкой. Такой сложный человек. В его квартире как в бытовке или в какой-нибудь мастерской, а не где люди живут, настолько всё запущенно.
Дело вкуса, с одной стороны. Ему, может быть, это очень красиво кажется, и для здоровья полезно – энергетика древесины. И вообще ассоциируется с сельской местностью родной глубинки, но не каждой девушке нравится. У этой тоже от первого раза все ноги и попа были в синяках, и больше она не хотела туда ехать. И копчик болел. У него и в деревянной кровати вместо матраца стоит щит из сосновых досок – ему так нравится. Такой человек сложный.
А у неё кожа нежная, тонкая, с такими синими немножко прожилками – утончённая девушка. Посещает фитнесы, салоны красоты.
Ей даже импонировало, что Петров работает на простой работе, слесарем. Сейчас все работают в офисах, но ещё сохранились и рабочие места. Поэтому ей виделось в его простой рабочей жизни что-то необыкновенное и возвышенное.
Это было потом, а сейчас он стоит у неё на кухне у окна. В зубах сигарета, курит, пластиковое окно открыл на зимнее проветривание, сверху. На нём чуть мятая рубашка, плотно сидит на его торсе, обтягивает слегка. Не офисная, а как бы в клетку – кэжьюэл. Застёгнута не на все пуговицы, Эльвире видно его шею и серебряный крестик на цепочке. Это её волнует, когда она бросает на него свой взгляд. И как он закуривает сигарету, ей нравится. Зажигалка, мужские пальцы, мускулистые руки – всё такое. Одним словом, мачо: слегка выбрит, пьян до синевы, или наоборот. Брутальненько как бы. Девушки любят такое.
Эльвира была девушкой с возвышенной и утончённой натурой. Она слушала классическую музыку, посещала концерты, театры и филармонию. Интересовалась актуальным искусством, современными техниками в литературе и живописи, разными поэтическими вечерами и поэтами. И даже она сама писала стихи, но нигде не печатала, потому что у неё были как бы средства. Просто выкладывала в ЖЖ.
Но потом уже на ребёнка внимания не обращалось. Всё это только для начала, чтобы Петрова сильнее зацепить на крючок. Ну, женщина. Не понимает она этого. Что у ребёнка может быть психотравма. А она его ещё и приучила по ночам приходить к себе в постель, спать с мамой. Приходит, а там дядька чужой лежит и что-то с мамой делает.
Так завязался этот поэтический роман.

2

Несётся по трассе BMW М3 Coupe, чёрный металлик. Дорога ровненькая, асфальтированная, разметка свеженькая, белая, слева и справа пробегает пейзаж. Ветерок. В магнитолке музыка, Петров сигаретку в приоткрытое окошко покуривает, его девушка за рулём, а на заднем сиденье маленький мальчик скучает и задаёт разные глупые вопросы, которые всегда задают маленькие дети. Ну, там когда, например, приедем, или купят ли ему мороженое, а если купят, то какого оно будет цвета.
Впёрлись, конечно, в небольшую пробку, сидят, разговаривают. Она тихонечко машину вперёд продвигает, тоже сигарету попросила закурить, а Петров на вопросы мальчика отвечает.
Мальчика звали Ваней. Сейчас вернулась мода на доисторические древнерусские имена. В основном все дети сейчас Дани, но Вани тоже встречаются. Например, если первый ребёнок Даниил, то второй может быть Иван. Но этот был первый, от первого брака.
Приезжают они в город Пушкин, бывшее Царское Село, где Пушкин учился в лицее. Чисто, чтоб погулять среди дворцов и парков. Ей так захотелось, а Петров пошёл навстречу. Ну и гуляют. Мальчик мороженое просит.
Дворец в Пушкине очень красивый. С колоннами, небесно-голубого цвета и позолоченный. Сам Петров дворцами особенно не интересуется, а тут вышел на прогулку с дамой. Ну и гуляет, прохаживается, смотрит на дворец. Она проявляет восхищение по поводу красоты архитектуры, а он кивает: да, типа, красивая архитектура, умели раньше строить, при царях.
Скульптуры стоят, барельефы, в римском таком стиле, обычные. Мальчик по ним Петрову вопросы задаёт, Петров отвечает, что знает из курса истории. Про барельефы рассказывает, про фиговые листья у статуй, для чего они им нужны, что атланты, например, не просто для красоты, а служат для поддержки несущей конструкции здания, функционально, не просто как бы лепнина. Петров вообще умеет с детьми. Главное тут, нужно с детьми разговаривать, как со взрослыми, и тогда всё нормально. И дети поэтому его любят. А мама зазевалась где-то, губки что ли стоит, подкрашивает и в зеркальце смотрит. Подкрасила, и пошли в парк дальше гулять.
Осенние листья везде лежат. Кленовые и разные другие. Жёлтые. Мама стала с мальчиком бегать, и листьями друг друга осыпают. И смеются. А Петров в сторонке стоит и на это смотрит. Идиллия такая. Если со стороны посмотреть – дружная семья проводит выходной день. Так это выглядит.
Она в сером пальто, со вкусом так. Он в своей синей куртке, которой нет сносу. Но вообще он нормально одевается. По крайней мере, всегда аккуратный, постиранный, шнурки завязаны, ширинка не расстёгнута. А мальчик в финской курточке изумрудного цвета с капюшоном и в серой шапочке с бубончиком.
Она недавно вернулась из Финляндии по визе, купила там вещи хорошие и продукты, привезла две бутылки вина. Одну на потом, а одну решила открыть после этой романтической прогулки в Пушкин. А пока гуляют. Идут по аллее, а справа озерцо, искусственный водоём, затянутый тиной и, может быть, кувшинками или там лилиями какими-нибудь царскими. А утки уже улетели на юг, не плавают. Деревья везде. Клёны в основном. Парк, в общем. Мальчик увидел, что все люди идут навстречу с венками из листьев, и стал просить, чтоб и ему такой тоже сплели венок.
Мама не умеет плести венков, пришлось Петрову плести. Он тоже не умеет, но смотрит, как это у других получается, и тоже что-то пытается плести из листьев, а мальчик с большой детской заинтересованностью приносит ему листья. Петров говорит ему, какие листья лучше приносить, чтоб они, например, были с хвостиками, или на ножках, или не были слишком давно упавшими, а более как бы свежими. И мальчик выбирает такие листья, пригодные для венков, приносит ему. И так они этим делом увлеклись оба, что про маму совсем забыли. А мама как шла, так и идёт себе вперёд, и плечами обиженно поводит – как бы оставили её без внимания. Волосы у неё длинные, коричневые, спадают вниз, и шапочка такая вязаная, серого цвета. Или без шапочки она идёт, не так холодно ещё.
Петров это заметил, мальчика взял с венком и охапкой запасных листьев, стали маму догонять по аллее. Догнали маму, мама улыбается. Снова почувствовала своё значение. Идут дальше.
Мальчик Ваня всё время вперёд бежит. Он, может быть, воображает себя мотоциклистом, потому что ревёт, как мотоцикл, и выставляет вперёд руки, словно они на руле мотоцикла.
Эльвира, пользуясь тем, что ребёнок не видит, норовит с Петровым целоваться. Но Петров останавливает её – нельзя сейчас, вдруг ребёнок увидит. Петров понимает это. Потому что он сам рос без отца и с болью в душе вспоминал некоторые вещи из своего детства. Что одинокой женщине с ребёнком делать? Всё равно с мужчинами встречается, а дети могут это видеть. Одним словом, Петров был в детстве примерно в такой ситуации, как Ваня, и поэтому хорошо понимал его.
У Эльвиры заиграл сотовый. Она посмотрела, кто звонит, занервничала и сбросила вызов. Только спрятала телефон, а он снова заиграл – сбросила и отключила совсем тогда телефон.
Петров идёт, насупился, молчит. Эльвира улыбается, поняла, что он ревнует, и объяснила, что это как бы её мама звонит. Постоянно жалуется, что у отца есть любовница. Эльвира ей объясняет, что она не хочет такое постоянно слушать про любовницу, что она и так уже как бы в курсе. Но мама всё равно звонит и жалуется в день по два-три раза. И если с ней один раз поговорить, тут же перезванивает ещё раз, забыв рассказать дополнительные детали из романа отца и любовницы. А если Эльвира отключает сотовый, то мама звонит на обычный телефон. Берёт трубку Ваня и зовёт, и никуда не денешься, приходится слушать, какой плохой у тебя отец. И так по два-три раза в день. «Я его понимаю, этого никто не выдержит», – говорит Эльвира про своего отца.
Всё-таки сейчас они немножко нацеловались быстренько, пока шли по аллее, а Ваня впереди мотоциклом бегал. Не будешь же женщину особенно от себя отталкивать, только её можно сдерживать и объяснять, что к чему.
Женщины тоже как дети. Которые хорошие, а которые плохие – как дуры. Мужики тоже болваны. Все люди какие-то глупые, не понимают они, что нужно друг к дружке более бережно относиться, не ранить друг дружку попусту. У человека же помимо машины, денег и квартиры ещё душа есть. Человек – это и вообще душа. Никто не знает этого.
Но Петров знал, что у маленьких детей и у мужчин есть душа, но не знал, что она есть у женщин. А Эльвира и совсем не знала такого ничего. Ну, женщина. Не понимает она такого.
Идут, в общем. На повороте, огибающем озерцо, страсть в ней немножко поулеглась, идут, взявшись за руки, люди на них смотрят и улыбаются. Хорошая пара, приятно посмотреть со стороны и прислушаться к их разговорам. Обрывки только доносятся.
– Представь, мой папа когда служил в Германии, услышал там имя Эльвира, это как бы немецкое имя. И оно ему так понравилось…
– Я когда служил, у нас тоже одну продавщицу в чепке звали Галя. Толпа, короче, когда пробивается к ней с бабками, только слышно: галя-галя-галя-галя… Пока один полкан не шибанул в потолок из макарова…
В общем, она ему что-то рассказывает, он слушает и тоже что-то такое говорит в тему. Но без особенной романтики. Так только, взгляды у них и улыбки. А разговор самый обычный, бла-бла-бла. Если дальше от них отойти, то так и слышится. У него резкий как бы бас, у неё более тонкий голос, но не особенно нежный, грубоватый немножко для женщины.
Погуляли по парку и зашли в Пушкине в открытое кафе, потому что Ваня захотел кушать. Петров купил Ване и Эльвире по батончику «Bounty» и по чашке земляничного чая из пакетиков.
Ваня сразу смолол и свой «Bounty», и мамин, а два чая ей оставил. Петров сидит и объясняет ему, что маме тоже нужно что-то иногда как бы кушать, что нужно хотя бы у неё спросить, можно ли съесть и её «Bounty», а потом только съесть, если мама не будет особенно против.
Петров хотел Эльвире ещё одно «Bounty» купить, в компенсацию утраченного, но она не захотела. Ей понравилось, что у её ребёнка появился как бы отец, который говорит ему правильные вещи воспитательного значения, что нужно думать о маме. Она так улыбается и говорит: «Поехали домой, а то здесь холодно». А на пластмассовых стульях уже действительно холодно сидеть в это время года.
– Сейчас, пиво допью, – говорит Петров и допивает пиво.
Сам Петров купил себе банку пива «Невское», жёлтую, и выпил её в кафе. Хотел ещё одну банку взять, чтобы тянуть в машине потихоньку по дороге, но постеснялся.
Это кафе совсем не достойно описания в художественной литературе. Обычное кафе открытого типа с пластмассовыми стульями. Часть стульев стоит в помещении, стеклянный такой небольшой павильончик, а часть, изумрудных и красных стульев, стоит на улице под зонтиками.
Они сели на улице, чтобы Петрову можно было курить. Курить очень вредно. Сейчас даже на пачках сигарет пишут крупными буквами, что курение убивает, но Петров всё равно курит. А Эльвира курит реже и может долго не курить, это позволяет ей считать себя некурящей, но когда она встречается с Петровым, то курит его сигареты. Поэтому у Петрова быстрее кончается пачка, чем обычно.
В это время Ваня уже съел «Bounty» и куда-то убежал.
Нашли Ваню. Он уже с какой-то маленькой девочкой познакомился, стоит с ней, кокетничает. Активный ребёнок и уже интересуется женским полом – любознательный. Нашли машину, где Эльвира её бросила. Сели в машину и поехали обратно в Питер. Пушкин не так далеко от Питера, это как бы пригород.

3

Снова им пришлось стоять в пробке, но Эльвира не особенно нервничает, машину вперёд продвигает, а сама радостная после романтической прогулки. Может быть, ей понравилось ходить по аллеям в парке, или она предвкушает будущую ночь с Петровым. Думает, какая у них будет сегодня возвышенная любовь.
Петров тоже в хорошем настроении, думает про бутылку вина, которую она обещала открыть сегодня вечером, и жалеет, что постеснялся взять пиво в дорогу. В пробке всё равно скучно стоять без пива, если не за рулём.
Пока стояли в пробке, потемнело. Едут уже в Петербурге. Огни горят, мосты везде, BMW мягко стелется по дороге. Очень красиво и удобно ехать. Петербург вообще очень красивый город, только мрачноватый и холодный.
Заехали со стороны Пулковских высот, проехали уже монумент со скульптурами защитников города и идут теперь по Московскому проспекту.
От скуки включили магнитолку, Эльвира хотела музыку, но попалась передача, Петров заинтересовался передачей и не дал ей переключать на музыку.
В передаче говорилось, что под Московским проспектом, как раз по которому они сейчас едут, проходит меридиан силы. Этот меридиан якобы идёт от Пулковских высот через Московский проспект к Казанскому собору, или к Исаакиевскому. Петров не расслышал, к какому именно собору, потому что Ваня начал задавать вопросы. А с другой стороны глобуса как раз точно находится Бермудский треугольник – самое неблагоприятное место Земли. Там терпят крушения корабли, а самолёты – авиакатастрофы. Самолёты вообще как бы исчезают, если там пролетают. Сейчас уже стараются маршруты так составлять, чтобы огибать это злополучное место, а раньше не понимали этого.
Поэтому Пётр I построил Петербург именно в этом месте, а не в районе Бермудского треугольника на островах, у него были хорошие специалисты, сейсмологи. И белые поэтому не смогли взять Петербург в семнадцатом году, их остановили перед Пулковскими высотами, как и немцев в сорок первом – на Московский уже они не прошли. И вообще, это обеспечило России рывок в развитии – местоположение столицы.
Столицу, говорили в передаче, неправильно перенесли в Москву, с этого времени и начались все проблемы. Нужно столицу вернуть обратно в Петербург.
– Правильно, – говорит Петров, когда передача закончилась и Эльвира переключила на музыку, – Москва эта уже всем надоела… Ага! Менты тогда и в Питере будут чинить беспредел, пусть лучше она там остаётся… Бегу, короче, на поезд опаздываю, минута остаётся. Останавливают. Начинают, скажем так, долго проверять паспорт. Внимательно все записи читает, страницы листает, туда и обратно. «А вы откуда?», «А это Воронежская область?» Там, блин, написано, какая это область!.. Короче, денег хотят.
– Ты из Воронежской области?
– Из Воронежской.
– А у меня никогда не проверяют паспорт.
– Женщин они не проверяют, – говорит Петров с раздражением, как бы таких простых вещей не понимать.
– А чё ты в Москве делал?
– Да по бизнесу же этому, пытался заниматься когда.
– Ты как бы скрываешься здесь, что ли?
– …Да. Но уже это прошло, скажем так.
И такой у них примерно идёт самый обычный разговор. Ваня тоже постоянно включается, спрашивает, разрешит ли ему мама сегодня смотреть мультики, или там какой мотоцикл лучше: «Судзуки» или «Ямаха». Петров отвечает, что мама мультики разрешит посмотреть полчаса, если он потом сделает уроки и вовремя ляжет сегодня спать, и что мотоциклы должны быть примерно одинаковые, потому что они японские.
– А ты сегодня останешься? – спрашивает Ваня.
– Останусь.
Мальчик вздыхает, поворачивается к окну, а Петров продолжает вскипать на московских ментов. Наверное, они ему много вымотали нервов, когда он опаздывал на поезд, никак он не может успокоиться. Или так сильно задела его передача про меридиан силы. Пока он её не послушал, он сидел спокойно и думал о бутылке вина, а тут в него, действительно, словно какая-то сила вошла от меридиана. Закончив крошить московских ментов, он перешёл на питерских.
На его взгляд получалось, что в Питере менты лучше. В Москве они проверяют документы у всех, а в Питере только у гастарбайтеров. Но у него иногда тоже проверяют, потому что у него морда немножко нерусская, особенно если он небритый или в шапочке. Когда он идёт в плохом настроении, чаще проверяют, когда в хорошем или трезвый – реже. Но у него как бы прописка в паспорте, всё нормально.
Эльвира улыбается, ей понравилось про морду, как у гастарбайтеров. Она ведёт машину, смотрит на знаки дорожного движения, на общую ситуацию на дороге, и не так много может разговаривать, только улыбается в нужных случаях, когда Петров говорит что-то смешное. Ваня тоже слушает с интересом, но уже уснул.
В магнитолке играет классическая музыка. Какой-нибудь «Путь в Вальхаллу» Вагнера*. Эльвира любит классическую музыку, она думает, что это возвышенно, любить классическую музыку. Поэтому, когда Петров включает попсу, Эльвира морщит губки: типа, фи, как ты это слушаешь? А потом ничего, когда расслушается, и ей нравится.
Вагнер закончился, и Эльвира стала крутить ручку магнитолки, заиграла песенка: «Если мент, мент, мент спросит документ…»
– О! – сразу оживился Петров, – оставь, как раз в тему!
– Да ну тебя! С тобой невозможно музыку слушать, – говорит Эльвира и оставляет песенку, а сама тоже улыбается.
Когда проезжали мимо его метро «Парк Победы», Эльвира спросила, не нужно ли ему заехать домой. А чего ему там нужно? Только таракана будить. Петров сказал: – Нет, не нужно.
И добавил: «Всё своё ношу с собой», а Эльвира улыбнулась.
В общем, едут они, согласно данным радиопередачи, по самому благоприятному месту в мире, по Московскому проспекту, это длинный проспект. В передаче говорилось, что на Московском проспекте никогда не случаются аварии. И действительно, они тогда проехали без аварий, благополучно.

4

На самом деле особенной идиллии у них не было и в первое время знакомства. Петров несколько раз порывался с ней расстаться. Он хотел обрубить это раз и навсегда, пока ещё не поздно. Что-то в ней отталкивало его. Какой-то холодок что ли, чувствовался смутно.
Поэтому он мог долго не звонить после какой-нибудь незначительной размолвки – совсем стирал её номер в своём сотовом. И тогда ему, действительно, становилось лучше, настроение повышалось, а на душе теплело. Такое было ощущение.
«Ну, был в жизни такой эпизод, трахнул ты ещё одну бабу, очень красивую, ну и что теперь с этого? Что тебе, собака, ещё надо? Надо же и головой соображать когда-то – куда ты лезешь… Не такая она и красивая, скажем так. Симпатичная просто, были и получше…» – так примерно рассуждал Петров, потягивая в своей квартире пиво у зомбоящика после рабочего дня. В зомбоящике две размалёванные барышни весело рассказывали, в каких позах они любят заниматься любовью. Петров пытался узнать что-то новое для себя, ничего нового не узнавал, ему становилось противно, он переключал на какой-нибудь сериал из жизни состоятельных людей, зевал, переключал на сериал с выстрелами и усыпал под выстрелы. Он часто усыпал с включённым зомбоящиком, а потом ругал себя за бесполезную утрату электроэнергии.
Через пару дней от неё приходила эсэмэска, и всё так и продолжалось, как было. В общем, не получилось у него вовремя расстаться. Это можно понять. Она его очень привлекала в любовном плане, как женщина. Женщине трудно противостоять, если она что-то хочет. Очень трудно противостоять.
Когда Эльвира первый раз собиралась приехать к нему домой, чтобы остаться до утра, она заявила по телефону: «Так. Купи бутылку вина, только не опять в коробках, кусочек сыра «Маасдам», который с дырками, и кусочек сыра «Дорблю», который с плесенью, банку маслин, только без Е-621». И так далее. А он сначала с этим со всем согласился, с этим изысканным как бы списком, ответил: «Хорошо».
Он шёл от метро домой, свернул уже после её звонка в магазин. Опилки, думает, надо хотя бы подмести к её приходу. Идёт в магазин, а по дороге его нахлобучило. «Дырка плесневелая!.. аристократка хренова…» – идёт, ругается.
До него не сразу дошло, что интонация не в том как бы формате. А потом это её твёрдое «так» въехало, как молотом по голове. Как будто он её подчинённый по офису: «Нюх потеряла!» Идёт, и прямо корёжит его изнутри, бесится.
Зашёл в магазин, купил там только себе пива, сигарет. Поднялся домой на лифте, начал пить пиво и сразу набрал эсэмэску из трёх слов. Первое слово – «пошла», второе – «на», третье слово из трёх букв – все его знают, кроме самых маленьких детей.
И ничего. Потом они помирились. Она первая позвонила и потом говорит: «Я, конечно, не должна это говорить, это не в моих как бы интересах, но правильно ты меня послал». Осознала.
После этого случая и всё время их поэтического романа они пили только вино в картонных коробках. Только под конец Петров над ней сжалился и стал покупать хорошее вино, в стеклянных бутылках. Или он уже тогда расслабился, это с какой стороны посмотреть. С одной стороны – доброта, с другой – слабость. И так во всём. А женщины только силу понимают.
Изысканные блюда к вину она теперь сама готовила у себя дома, тем более что у Петрова ей не понравилось, когда она там всё-таки побывала – много синяков остаётся на попе. А у неё в квартире лучше. Там всё, как положено, как у людей.
Обычная квартира. Трёхкомнатная, вид на Морскую набережную. Евроремонт, в туалете выложено плиткой, большая ванна овальной формы. Повсюду лежат бельгийские ковры, в одной комнате стоит домашний кинотеатр и кожаный диван, а по стенам вьются растения. В другой комнате спальня с большой кроватью для любви. В третьей Ванин кабинет. На окнах везде занавески с ламбрекенами и свисающими кисточками, подвязаны к стенам шнурками – тоже с кисточками. В одной комнате лиловые занавески, в другой – фиолетовые с золотыми цветами, или птицами, а в третьей – жёлтые, у Вани.
Везде на стенах висят картины с актуальными изображениями и даже словами, написанными как бы небрежно красками, но на одной картине можно увидеть двух обезьян, сцепившихся хвостами в разные стороны. «Ты не понимаешь!» – говорит Эльвира. А Петров действительно не понимает. Что это такое нарисовано, кроме обезьян. Стоит, разглядывает картины.
На кухне кухонный уголок, не как у Петрова из сосновых досок под глубинку, а с таким угловатым диванчиком. Кухонный гарнитур. Всё в красных тонах выдержано. В гарнитур встроена керамическая плита, чёрная, а духовой шкаф встроен снизу, под плитой. С другой стороны стоит высокий холодильник «Liebherr», стального цвета. На подоконнике большой цветок в горшке – денежное дерево. Цветок растёт ветвями, но сильно набок, потому что тянется к свету, а сам стоит далековато от окна, на гарнитуре. Не цветок, а какой-то инвалид получился.
На кухне Эльвира и готовит. Она хорошо готовит, но такое как бы обычное: макароны по-флотски, гречу с курой, – такое ей скучно готовить. Она предпочитает изысканные блюда: суши, равиоли, мясо по-французски, карпа под соусом. И с удовольствием готовит по книгам, которых у неё целая библиотека: японская кухня, индонезийская, новозеландская, нидерландская, бельгийская, голландская кухня и другие кухни разных народов и стран. А по книге осетинской кухни она готовит осетинские пироги: с сыром, мясом, вишней и яблоками.
Первым предостережением для Петрова стал такой незначительный эпизод.
Когда они договаривались только о второй или уже о третьей встрече, выяснилось, что в следующее воскресенье она идёт на концерт в СКК. С неизвестным, главное, молодым человеком, которого она не знает, никогда не видела, а просто они вот договорились пойти на концерт на каком-то форуме в интернете. А так она ни с кем не встречается, никого у неё сейчас как бы нет, кроме Петрова. Она даже может предъявить два билета, если нужно, она сама их купила в киоске возле работы, некий молодой человек отдаст потом деньги за свой билет, и ничего здесь такого нет.
Пикантная ситуация. «А-фи-геть!» – как говорится. Этого Петров не мог себе позволить, знает он этих молодых людей с форумов в интернете, сам такой.
То, что молодой человек моложе её, а она которыми моложе якобы не интересуется, что они просто сходят на концерт, как бы за компанию послушать музыку – эти веские аргументы его не убедили.
В следующую встречу Петров выкупил у Эльвиры билеты, чтоб пойти с ней на концерт вместо неизвестного молодого человека: «А ему что-нибудь там скажешь на форуме, что не получается».
Билеты стоили две четыреста, Петров дал ей три, сдачи у неё не оказалось, всё на карточках, сказала, отдаст позже, какой разговор, позже заявила, что купила на эти деньги себе чулки: «Это твой подарок».
Петров как бы не понял.
Хорошо, ему потом удалось продать билеты и отбить остальные деньги. Пока подкидывался с билетами у кассы СКК, выучил название группы: «Massive Attack». На концерт они так и не пошли, ей расхотелось, а он и вообще не любит такое.
Петров тогда согласился. Сделал вид, что как бы нормально.

5

– Интересно, почему люди женятся? Какая у них мотивация? Самая как бы главная.
– Люди, просто, так устроены… Скажем так – у меня дома розетки. Одни, скажем так, редко используются. Одна совсем не используется. А большинство – постоянно в ней штепсель… К некоторым идут разные как бы штепсели. А к большинству один и тот же всё время. Или вообще он постоянно воткнут. Так и у людей… То есть как бы… те, что с постоянно, через них постоянно идёт энергия.
– Какой ты умный!.. А ты хотел бы постоянно?
– Не очень умный. Знаешь анекдот? – Гиви, какой умный у тебя ишак – в шахматы умеет играть! – Не очень умный. Я два-один веду.
– Поможешь Ване сделать уроки?.. Представь. Во втором классе задаёт по пять четверостиший. Ребёнок каждый раз в истерике.
– Разберёмся… Ребёнок в истерике или ты?.. Как ты долго куришь, слушай…
Они вместе курят на балконе. У Эльвиры пачка тонкого «Парламента», Петров взял из неё сигаретку, затянулся дымом и говорит: – Эти угольные фильтры вкус искажают. Вкуса нет. Уголь какой-то куришь всё время.
– Я «Парламент» не люблю, – говорит, когда уже сигарета закончилась. А Эльвира улыбается и затягивается дымом «Парламента». Она видит в Петрове много мальчишества и её это по-женски умиляет. Она не говорит про мальчишество, чтоб его не обидеть, а просто улыбается.
Потом Петров пошёл к Ване делать с ним уроки, а Эльвира юркнула в ванную. Она могла подолгу там сидеть. Что она там так долго делала неизвестно, мылась в ванной. Набирала полную ванну и взбивала пену. Иногда и Петров с ней плавал для романтики отношений.
Она тогда зажигала китайские благовония из фэн-шуй, тушила свет, зажигала какие-то особенные свечи, пили в ванной вино и занимались любовью. Петров весь размягчался и не хотел быть жёстким, как она любила. Но тут уже или то, или это. Два в одном только у шампуня всегда получается: и от перхоти, и для волос.
– Ну что, Ваня, какие у нас цифры сегодня?
Ваня играет на полу в своей комнате с германской железной дорогой. Железная дорога почти как настоящая, Петров сам заинтересовался. Подсел на корточках.
По полотну, выполненному в форме восьмёрки, ездит паровозик с вагончиками. Он как бы пыхтя, с усилием, взбирается на приподнятый виток полотна, съезжает, набирает скорость и уходит на виток, тот, что пошире, и так до бесконечности, пока не остановится. Дорога снабжена рельефом местности, деревца, семафоры. У семафора стоит фигурка железнодорожника в форме. Низ у паровозика красный, там, где колёса и выше, а верх – чёрный. Всё натурально, как были раньше паровозы, до революции.
– Хорошие игрушки сейчас… Классная у тебя дорога!..
– Это мне папа купил.
– Ладно, Вань, давай уже сделаем, что надо по-быстрому, чтоб мама не ругалась. А потом уже дорогой займёмся. Покажешь мне, какие ты ещё вагоны не прицепил. Там, кажется, у тебя почтовый был с почтальоном… Нет, потом. Давай как бы, где твои уроки?
– Давай!
Ваня даже с оживлением бросился к своему письменному столу, хотя мамины требования до этого саботировал. С самого утра у него было: «Сейчас, мам». Тут главное, ребёнка правильно заинтересовать, замотивировать как бы его.
В этот раз Ване нужно было выучить умножение на четыре и на пять из таблицы умножения, и стихотворение. Петров сначала дал ему время на запоминание таблицы, а потом погонял до полной усвояемости. Не строго, но настойчиво.
Умножение на пять далось Ване совсем легко, на четыре – немножко помучались. И там, и там была чёткая система, которую Петров объяснил, а Ваня понял. Принялись за стихотворение.
Из трёх стихотворений на выбор Ваня выбрал «Снегиря» Агнии Барто.

На Арбате, в магазине,
За окном устроен сад.
Там летает голубь синий,
Снегири в саду свистят.

Я одну такую птицу
За стеклом видал в окне,
Я видал такую птицу,
Что теперь не спится мне.

Ярко-розовая грудка,
Два блестящие крыла…
Я не мог ни на минутку
Оторваться от стекла.

Из-за этой самой птицы
Я ревел четыре дня.
Думал, мама согласится –
Будет птица у меня.

Но у мамы есть привычка
Отвечать всегда не то:
Говорю я ей про птичку,
А она мне про пальто.

Петров и здесь передал Ване свою систему, которой в детстве его научил отец, и он сам так в детстве учил стихи.
– Смотри, Ваня. Продвижение вперёд идёт куплетами. Учишь первый куплет, потом второй. Потом как бы оба вместе. Потом третий, потом подтягиваешь как бы – три вместе. И так очень легко учится и быстро… Представь, что ты на войне захватываешь город, Берлин, скажем так. Занимаешь квартал, хорошо закрепляешься. И тогда уже идёшь на второй как бы квартал, захватываешь и как бы фиксируешь, скажем так… В общем, давай. Учишь первый – рассказываешь мне. Потом второй, потом два вместе.
Очень быстро они выучили и стихотворение, быстрее, чем мама вышла из ванной. «Оно лёгкое!» – радовался Ваня, которому раньше не особенно давались стихи. Скучно же их учить, а сейчас, с кварталами в Берлине, не скучно, а интересно.
Ваня не представляет себе Берлин в руинах из фильмов про войну, на что, наверное, рассчитывал Петров. Дети уже не смотрят этих фильмов, для Вани Берлин – это современный город, в котором он был с папой и мамой. И от этого получился ещё более сильный педагогический эффект, чем рассчитывал Петров. Ване очень интересно было захватывать такой Берлин в своём воображении. Он снова попал в то замечательное место, где папа и мама вместе, и все вместе они радуются, ходят в кафе и просто так гуляют. Дети сильно переживают разводы родителей. Они ещё маленькие и не понимают, зачем должно стать плохо, если было хорошо.
Пока Ваня учил, Петров сидел в интернете, отрываясь от Эльвириного ноутбука для проверки Ваниной усвояемости.
На кухне стоял всегда включённый ноутбук, и Петров урывками скачивал себе на флэшку материалы по печному делу, которым с недавнего времени заинтересовался как подходящей денежной профессией.
– А что ты делаешь? – подошёл и спросил Ваня.
– Да вот, хочу печное дело изучить.
И Ване понравилось, что и Петров что-то изучает, не только он.
Ваня похож на своего отца, не на Эльвиру, у него серые глаза, светло-русые волосы и кожа совсем не смуглая – более славянский тип лица. Выучил уже уроки и по разрешению Петрова смотрит мультики.
С этих мультиков началось их знакомство. Петров тогда пришёл к Эльвире в первый раз, и пока она готовила на кухне изысканное блюдо, чтоб произвести на Петрова впечатление, Ваня затащил его смотреть мультики и свои игрушки показывал.
Спрашивает потом: «Тебе нравятся мультики?» Петров сказал: «Нет». И объяснил почему, что в детстве ему как бы тоже нравились, а сейчас уже другие интересы. И этот ответ Ване понравился. Не так, как обычно взрослые что-то из себя строят, и как строил из себя предыдущий Сергей.
В этом году у Эльвиры Петров уже третий. И всех она ведёт домой, а у ребёнка потом когнитивный диссонанс. Только был, например, Саша, уже Сергей, а теперь – Женя. Череда какая-то.
Вышла из ванной Эльвира. Сидят с Петровым, пьют на кухне кофе из кофейного аппарата, с печеньем и пряниками. Оба улыбаются, Петров что-то рассказывает, увлёкся и жестикулирует.
– Как ты много знаешь! – восхищается Эльвира, умиротворённая и распаренная, на голове у неё белое полотенце чалмой, но красиво.
Прибежал Ваня и рассказывает Эльвире про маму в пальто, которая отвечает всегда не то: «Вот послушай, мама!..» И смеётся. А мама не знает, как реагировать. То ли ей нужно радоваться, то ли, наоборот, сердиться. На всякий случай она пока улыбается.
Посмотришь на это со стороны – нормальная семья. Мама, папа и сын.
Выходные они часто проводили вместе, а на неделе встречались пару раз, а то и один. Иногда не могли расстаться по три дня подряд, точнее, ночи, но это не так часто.
Ваню постепенно приучили к маме по ночам не приходить. Петров на всякий случай врезал в дверь шпингалет, но Ваня и так всё понял, когда Петров с ним поговорил.

6

Петров проснулся от скрипа двери. Прислушался, слышит, за дверью Ваня плачет. Понял, что Ваня зашёл и всё это увидел – всю эту картину маслом.
Хорошо, хоть не в момент со стонами и позами – вот бы хорошо было! Но во время поз Ваня ещё крепко спал у себя в комнате. Это было предварительно проверено, что Ваня спит.
У Вани была привычка просыпаться по ночам. Может быть, мальчик хотел пойти в туалет и заодно к маме шёл. Эльвира его так зачем-то приучила: лезть к ней под одеяло и вместе спать до утра, с любимой как бы мамой. Ей так нравилось.
У Петрова первая мысль – спать себе дальше спокойно. Но полежал, подумал. Ваня плакать продолжает за дверью. Нет, думает, нельзя так. Живой человек, хоть и маленький. Оделся в темноте – джинсы натянул и футболку. Вышел из комнаты. Ваня лежит в зале на кожаном диване и плачет.
Подошёл он так к Ване тихонько, подсел на корточках у дивана. Что, мол, дружище? Понимаю тоже тебя, держись что ли. Так его, короче, поддержал тогда.
Рассказал, что и с ним так примерно было, что родители развелись, когда ему было девять лет, а потом началось: то дядя Вова, то дядя Витя. Но что делать? Маме ведь тоже нужно как-то свою жизнь устраивать. С папой вот не сложилось, так вышло у них, ничего не поделаешь, наверное, уже. Папа у тебя хороший и мама хорошая, а вместе не получается у них жить. Это можно понять – взрослые люди.
И Ваня успокоился. Даже к Петрову потянулся, а Петров его приобнял так, сказал, что будет на диване уже спать до утра, а Ваня пусть идёт к себе. Так и спал до утра на диване в одежде, а Ваня к себе пошёл. Но вышел проверить, что Петров не обманул, а спит в зале. У него же ревность ещё, чтобы с мамой никто не спал, кроме него. Его же мама.
После этого случая у них сложились более тесные отношения. Ваня перестал Петрова за глаза называть: «этот». Уже Петров стал Женей. И Ваня стал ему часто улыбаться. Эльвира даже стала немножко ревновать. Вместо мамы Ваня теперь всё время к Петрову тянется, то с вопросами, то просто зовёт его с собой играть, или по урокам спрашивает, есть ли какая-нибудь система или без неё придётся зубрить. А на маму не особенно внимание обращает, будто пустое место она. Ей так могло показаться.
Мелочи вроде всё это, не имеют значения. А с другой стороны – душевное тепло. Это имеет значение, особенно в наше время.
И потом Петров врезал в комнате Эльвиры шпингалет. Или просто его посадил отвёрткой на саморезы. Но уже это не понадобилось. Ваня больше не шёл к маме ночью. Всё как бы понял. Что с мамой теперь будет спать Женя.
Эльвира утром, не обнаружив с собой в постели Петрова, испугалась, что он её внезапно бросил и уехал ночью к себе на такси. Или она подумала, что Петров уже встал и пьёт кофе из аппарата. Вскочила с кровати, такая вся в непонятках, накинула на себя что-то скоренько, чтоб не ходить голой по квартире. Смотрит, а он на диване спит.
– А чё ты здесь? – расталкивает его. Не знает ещё, обижаться или нет.
Рассказал ей – «чё». Она – ноль эмоций. Расспросила только, как было. Как она лежала, под одеялом или без. Как она при этом выглядела. И даже посмеялась, когда узнала, что без одеяла. Ну, женщина. Не понимает она этого.
У неё как-то странно. Так вроде, посмотришь со стороны, очень любит своего ребёнка. И игрушки ему покупает, и уроки с ним учит, и прощает всё, хотя и строгая. А с одной стороны – любит только себя. Так можно подумать. Однобокая какая-то любовь, материнская. Без отца нельзя ребёнка воспитывать.
Против мамы Ваня часто бунтовал, не слушался. Один раз выпалил: «Плохая мама!» – на какой-то её строгий запрет. Петров сказал тогда: «Мама у тебя хорошая. Ты ещё плохих не видел». И Ваня успокоился, согласился с этим.
Попили кофе из аппарата, в него нужно вкладывать бумажные фильтры. Перекусили быстренько, в прохладный душ сходили. Петров в прохладный, а Эльвира в более горячий – в тёплый душ. Она по утрам долго не сидит в душе, если на работу нужно опаздывать. И разбежались по своим работам.
Им удобно. Сначала Ваню быстренько забрасывают в школу на машине, потом доезжают до Приморской, она бросает там машину. И вместе уже на метро. Петров раньше выходил.

7

Вот Эльвира уже пришла на работу и сидит в своём офисе. Коллеги и подчинённые тоже сидят и ходят туда-сюда. Выходят из офиса по своим офисным делам и заходят с бумагами в руках, распечатанными на принтере.
Несут и ей бумаги на подпись. Подпишите как бы, Эльвира Николаевна. И она, сделав серьёзное лицо, строго смотрит на бумаги и подписывает, оставляет свои замечания и что нужно устранить. Компьютеры стоят, принтеры шумят.
Обычная рабочая атмосфера офиса, какой-нибудь финмониторинг в процессе. Лица у всех стеклянные, никто друг друга не видит. Когда навстречу сталкиваются с бумагами, то оплывают препятствие, как рыбы в аквариуме.
Один молодой подчинённый под видом финмониторинга играет в компьютерные игры, поэтому ему нужно озираться по сторонам, чтоб его не засекли. Другая коллега сидит в социальной сети или на форуме. Зевнула, с опозданием так прикрыла рот рукой, тоже оглянулась на автомате, и дальше сидит, набирает что-то на клавиатуре, только пальцы у неё волнуются. Со стороны можно подумать, что она играет на пианино бесшумную музыку, а в мониторе находятся ноты.
Стены в офисе жёлтого цвета, а одна стена стеклянная. На окнах вертикальные жалюзи с верёвочками по бокам. Сверху навесные потолки висят, в них встроены круглые светильники. Обычный интерьер офиса.
И вот Эльвира перекладывает бумаги с левого края стола на правый, чтоб они не мешали дальнейшей работе, укладывает, которые нужно, в файлы, и впервые обращает внимание на свою ладонь. А на ладони одна линия жизни прямо вся горит красным цветом. «Странно это», – думает Эльвира.
Интересуется, конечно, у близких коллег, что бы это могло значить, не заболевание ли такое профессиональное, и если заболевание, то интересно, есть ли оно в медицинской страховке работодателя.
И когда она, томясь от бумаг, выходит на перекур, ей одна коллега Светка, которая хорошо разбирается в хиромантии, смотрит на ладонь и говорит: «Это у тебя горит линия любви! Как прекрасно! Ах! Но я лучше сейчас уточню в Google».
Потом перезванивает по внутренней связи и говорит: «Это у тебя горит линия как бы чувственности. Ах! Как я тебе безмерно завидую, Эльвирочка».
И всё точно, один к одному, прямо чувствует Эльвира, как разгорелась в ней чувственность после всех романтических ночей с Петровым и особенно после той, что была. И глазки у неё так сияют масляным светом, и вся она порхает по офису – легко ей так. Тут же она звонит Петрову и рассказывает про свою необыкновенную линию: «Представь…» А сама радостная и вся сияет. Она даже ещё раз ему позвонила, чтоб рассказать про линию дополнительные подробности – что она не любви, а как бы чувственности. Но Петров не расслышал звонок из-за шума перфоратора, которым сверлил в это время бетонную стену. Эльвира поняла, что он на работе и не стала обижаться.
И день проходит у неё легко и приятно, и подчинённые оживились. Радуются, что начальница их сегодня меньше донимает и тревожит, и можно спокойно играть в компьютерные игры и сидеть в социальной сети, а не заниматься скучным финмониторингом.
Это пятница, короткий день, поэтому работа заканчивается на час раньше. Отчёт уже составлен, всё так легко без напряга у Эльвиры сегодня получилось, что даже задерживаться на работе не нужно, как это часто ей приходится.
Даже более крупное начальство сегодня улыбается и доброжелательно смотрит на Эльвиру, особенно один крупный начальник. А по дороге домой перед BMW повсюду вспыхивает зелёный цвет, как только он подъезжает к светофору. Бабушки дорогу долго не переходят на зебрах, собаки не перебегают в неположенном месте и милицейских засад нигде не видно.
Дома Эльвира переодевается в розовый халатик с цветами. Потом летит прямо на кухню, так она вся сегодня парит. Надевает синий фартук и начинает готовить карпа по книге индонезийской, или чилийской кухни. Но немножко и сама импровизирует, вносит изменения в рецептуру, такое у неё настроение творческое.
Сначала Эльвира обжарила карпа до хрустящей корочки, потом залила чилийским соусом и потушила. Пахнет очень вкусно, идёт запах, и Эльвира облизывается. Делает теперь другой соус из лука, моркови и сельдерея – индонезийский. Добавила туда муки, томатного пюре и немножко рыбного бульона, как написано в индонезийской книге, или чилийской.
Надо, думает, потом с соусом сделать ещё филе из куры. Только это уже надо с другим соусом, не с томатным, а по нидерландской или боливийской книге – индонезийская уже сюда не пойдёт, а тем более чилийская. А к карпу, думает, ещё надо или сделать пюре, или печёный картофель. Решила испечь картофель в духовке. Это и без книги можно, просто нужно порезать картофель и положить в духовку.
С большим таким увлечением это всё она готовит, включила уже духовку. Щёки у Эльвиры раскраснелись от жара, глаза немножко слезятся и от этого блестят ещё сильнее. Розовый халатик и фартук очень эффектно на ней сидят, подчёркивают красоту фигуры и линию грудей. Эльвира это знает, но между делом подходит к большому зеркалу в прихожей, чтоб ещё раз убедиться.
А вот уже и Петров трезвонит в дверь. Она отрывает попу и бежит к двери, но к самой двери подходить не спешит, делает более безразличный вид и тогда уже открывает, но улыбается.
– Карп суперский-пуперский! – Петров не успел прийти, сразу сбежался на запах в кухню, сидит уже за столом, уплетает карпа за обе щёки. Голодный после работы, натягался своих перфораторов. Даже вино штопором не сразу откупорил, которое приобрёл по дороге.
– На рынке брала, свежего?
– Вдохновилась твоими рассказами про воронежских карасей и кулинарными способностями Светкиного австрийского мужа и сделала его как бы под соусом, – кокетничает Эльвира, а сама сидит довольная, что Петрову понравился карп, и чёртики в её глазах маслянисто плавают.
– Соусом у нас называется картошка с мясом. С соусом, с юшкой, скажем так. Здесь нет как бы такого.
– Это просто бефстроганов.
– Бефстроганов без картошки. И там красный как бы соус. Бабуся ещё делала с белым…
Они ведут неспешный разговор, пьют вино из бокалов, а фоном из ноутбука раздаётся «Путь в Вальхаллу» Вагнера, как она любит – классическое. В полумраке по красным стенам бродят тёмные тени. Освещение мягкое, приглушённое, потому что горят свечи, и мерцание. Эльвира любит зажигать свечи, ей кажется, что это особенно романтично и возвышенно.
Ваня на выходные у бабушки, и после ужина они сразу идут в спальню – не нужно дожидаться, пока Ваня уснёт.
В спальне тоже горят свечи, два голых тела сплелись в одно, извиваются в такт, как саламандра. Он очень жёстко всё делает, со злобой даже, а она кричит и стонет от удовольствия и боли. Стоит перед ним на коленях, потом он её поднимает, ставит к себе попой, а сейчас уже бросил на кровать.
Они пьют вино в постели, выходят курить на балкон и засыпают.

8

Большой дом из белого кирпича. По беседке вьётся виноград. Через зелень листвы пробивается солнечный луч. Светает, утренний воздух потянут дымкой.
Вот он вышел из дома и идёт под беседкой к гаражу. Поёживается. Прошёл мимо колонки и будки с собакой. У гаража сбоку две двери. Левая – это сарай, правая – гараж. Он не может вспомнить, зачем он шёл и в какую дверь ему теперь нужно.
В гараже мешки с кормом, закатки, всякий хлам, велосипеды. Потрогал звонок велосипеда – звонит, негромко, какой-то знакомой мелодией. В сарае инструменты, в ящиках и в старых комодах. Всякий хлам, гвозди. Запах. Везде вяленая рыба свисает на верёвках.
Точно! Это в сарае подвешены к потолку копчёные окорока под марлями. Он вышел за окороком. Окорок можно бить ребром ладони, а потом ладонь облизывать.
– Вставай! Нам ещё Ваню у мамы забирать, я тебе кофе сделала, – говорит Эльвира и бежит в ванную.
Петров ещё полежал чуток, силится вспомнить сон – гвозди были ржавые в ящике – сотка, кривоватые, бэушные. А десятка новая, в отдельном ящике.
Эльвира мечется по квартире и суетится, красит лицо в прихожей у зеркала. Достала на ходу Петрову из холодильника масло и плавленый сыр «Hochland».
Петров ест бутерброд, пьёт кофе. Уже кофе остыл и холодный.
В окне за стеклом ещё темно, как ночью, потому что солнце ещё не взошло. В Питере и вообще мало солнца, мрачноватый город, холодный и величественный. Иногда такое впечатление, что это иностранец, или оккупант, который приехал в Россию и всех здесь презирает. Больше всех он презирает Москву, как такую вздорную разнаряженную бабёнку, которая одеяло только на себя тянет. А всех остальных он просто не замечает, смотрит себе поверх своим холодным взором.
Денежное дерево из своего угла не будет, конечно, в такую рань тянуться к свету – света ещё нет. Просто стоит, согнутое набок. Спит ещё – ему на работу не нужно, как людям. Два завядших листика, жёлто-зелёных, упали с дерева на гарнитур. За эту ночь, наверное, потому что Эльвира часто всё протирает и убрала бы в мусор.
Петров, когда увидел, что дерево стоит так далеко от света, придвинул его ближе к окну. Развернул, чтоб оно немножко выровнялось. Сейчас смотрит, Эльвира его зачем-то снова в угол засунула. Не стал уже ничего говорить, он здесь не хозяин. Сидит, кофе допивает.
Наконец и Эльвира прибежала, присаживается перекусить за стол. Она всё сделала очень быстро, даже подкрасила лицо быстро. И получилось, что немножко времени ещё есть, чтобы быстренько перекусить.
Заглянула, конечно, в интернет. Что ей там нужно в такую рань? Но оторвалась – время-то поджимает. Сидит, намазывает уже себе бутерброд и продолжает начатый вчера философский разговор о том, что любят не за что-то, а вопреки всему, как считает Петров. А Эльвира не согласна с этим. Она намазывает бутерброд и как бы просто бросает по ходу:
– Нет. Я тебя не буду любить не за что-то. Я тебя буду любить за что-то. А если ты будешь так много пить, я с тобой расстанусь.
Петров промолчал. Видно, что эти слова ему не особенно понравились, потому что он поморщился и даже у него искривился рот, или как бы дёрнулась губа. Но он не стал возражать, а дипломатично поднялся из-за стола и пошёл покурить на балконе, пока она ещё ест.
А Эльвира сразу заговорила о чём-то другом, то есть о Светкином австрийском муже. Сидит и тарахтит сама с собой, не заметила, что Петров как бы вышел. Светка – это её коллега по работе, которая хорошо разбирается в хиромантии и у которой есть удивительный муж из Австрии. Он не пьёт, не курит, хорошо умеет готовить, сам убирается в Светкиной квартире и бесконфликтный.
Наши женщины к такому ещё не привыкли и удивляются. И Эльвира удивляется. Она говорит иронично – как бы не настоящий мужик, на её взгляд. Но всё равно удивительно. Приехал в Петербург по работе. Он какой-то строитель по офисам. Встретил Светку и задержался. Говорит, что в России лучше. Светку он считает очень красивой, хотя она не особенно красивая. И ноги у неё кривоватые.
На него большое впечатление произвело, что у нас в маршрутках передают водителю деньги. Говорит, что у них никто бы не передавал деньги через людей – боялись бы, что украдут.
Светка его держит немножко за ребёнка. Всё ей как бы нравится, но посмеивается над его взглядами на маршрутки. Потом всё Эльвире рассказывает и передразнивает его: «Какх это мошет пыт?!.. Пэрэтат дэньги к фотителйу… Это отшэн лйупэсно… Утивитэльно, што это рапотайэт, и никто нйэт пэрйот дэньги тла сэбйа… Утивитэльно, што ты полутшишь статшу!.. Какх это мошет пыт?..»
И они вместе смеются на работе. А Эльвира потом всё Петрову рассказывает, во всех оттенках и выражениях. Так он и идёт у неё – Светкин австрийский муж, без имени. А так он Эдик.
Ну, хороший человек, что тут скажешь? Душевный. Петров так и говорит. Австриец, конечно. Но он не то, чтобы австриец, а словак или как бы словенец, по фамилии Подховник. Как-то так.
Петров уже покурил, вышел в прихожую. Эльвира всё ему про австрийского мужа, а сама надевает пальто и застёгивает сапоги на молнию, осторожно так застёгивает, чтоб чулки не повредить, или колготки. Для Петрова она надевает чулки, а так ходит в колготках, потому что в чулках очень холодно.
Вышли наконец, спустились на лифте вниз, а когда шли к машине, перед ними пробежала тёмно-серая крыса. Выбежала, наверное, из подвала и метнулась куда-то к дороге. Почти под ногами, но чуть дальше вперёд.
– Да они постоянно тут бегают, – безразлично говорит Эльвира. Идёт, нажимает на кнопку брелка, чтобы снять машину с сигнализации. Видно, что уже привыкла она к крысам.
– Впервые вижу здесь крысу, – говорит Петров.
Он впервые увидел здесь крысу, а раньше не обращал внимания. Раньше он видел крыс только в своём Воронеже. В питерской квартире у него был только таракан, потому что у него везде лежат крошки.
Но он слышал, что в Питере много крыс, и что они живут в подвалах и канализациях, насыщая своим присутствием весь подземный Петербург снизу до верху, включая метро, линии подземных коммуникаций, межквартирные перекрытия, чердаки и мансарды. А тараканы, по сообщениям прессы, из Питера ушли, но у Петрова пока один остаётся. Петров его не убивает – всё ж живая душа.
Почти ручной таракан у него, Петров с ним даже разговаривает. И один, что интересно. Или Петров так думает, что один – они же одинаковые все. Рыжий как бы таракан, прусский. Может быть, их несколько похожих, прусских.
Сели в машину, окна запотевшие. Эльвира прогрела мотор, включила печку и дворники. Едут. Сначала Ваню нужно забрать от мамы, а ему это бабушка. Но она ещё не старенькая, без платка. Она живёт недалеко, тоже в этом районе, через несколько высотных домов, как бы девятиэтажек, но с большим количеством этажей, примерно – четырнадцать этажей.
Когда подъехали, бабушка уже стояла с Ваней у своей парадной и силилась разглядеть Петрова через оконное стекло машины. Ваня ей прожужжал все уши про Женю, и она хотела посмотреть, что за Женя.
А Петров опустил стекло и закурил сигарету. Пусть, типа, смотрит, если хочет посмотреть. Но тогда она отвернулась.

9

Люди так живут, что ставят современного писателя в неудобное положение, или в тупик. Совершенно ничего с ними не происходит. Работа – дом, работа – дом. А событий нет. Вот и сейчас, Петров едет на работу. Проехал с Эльвирой одну станцию, вышел на Василеостровской. Поднимается уже на эскалаторе.
Когда он от Эльвиры, ему приходится раньше прибывать на работу, чем нужно. Всего одна станция метро и от неё пройти пешком квартала три-четыре, или больше. На полчаса примерно раньше получается. Если Эльвира на свою работу сильно опаздывает, то меньше, но у неё особенно не опоздаешь – могут уволить.
С 6-й линии Петров свернул в какой-то проулок и поскользнулся на ровном месте, но устоял на ногах – ледком уже затянуто с утра. Матернулся негромко и дальше идёт, рассуждает, что ноги можно сломать на этих колдобинах, прихрамывает даже слегка. Уже ему видны железные ворота и проходная. Прошёл проходную, турникет ему открыл охранник.
Охраннику дела нет, что люди раньше на работу приходят, нажал себе кнопку, а сам заспанный, как бы только проснулся, и кофе пьёт на пульте. Пожилой уже, в чёрной форме, под формой у него синий свитерок.
Это большое предприятие, бывший завод. На его территории отдельный цех. Как бы он сам по себе, типа шарашки. Там много такого всего. Есть ремонт автомашин, вулканизация, ещё что-то, какой-то склад, у которого стоят под загрузку фургоны. А сам бывший завод не работает, только осталась территория и бывшие производственные мощности. А раньше что-то выпускали, какую-нибудь продукцию хозяйственного значения.
«Вафф, вафф», – чёрная собака откуда-то выскочила, или пёс. Полаяла и дальше побежала себе. Только, чтоб охранник слышал, что она тоже на рабочем месте, не спит и не боится посторонних. На самом деле она Петрова уже здесь видела, знает, что он здесь работает. Собаки всё понимают, только сказать не могут, лают только для вида.
Довольно большая территория на этом бывшем заводе. Ещё нужно походить, пока дойдёшь, куда тебе надо. Картина природы вокруг обычная – лужи везде и грязно, а небо хмурое, как всегда в Петербурге. На бетонный забор садятся чёрные вороны и каркают.
За бывшим производственным корпусом, кирпичным и хмурым, Петров свернул налево. Потом ещё раз свернул направо, за зданием, тоже кирпичным. Потом шёл-шёл и зашёл в калитку. Теперь нужно ждать, пока Таня откроет цех. Рано ещё. Можно на лестнице ждать, рядом в здании, там не так холодно. Покурил, конечно, сначала хорошенько. Две сигареты подряд.
В это время к проходной подъехал чёрный «Гелендваген». Охранник нажал на кнопку – шлагбаум медленно открывается.
«Гелендваген» въехал на территорию, припарковался слева у трансформаторной будки. Вороны на заборе каркнули особенно зловеще и будто бы хором. Из машины вышли двое: один плотный, в чёрной куртке и шапочке, второй повыше, суховатый, в коротком пальто и кепке с ушами. Они пошли, как шёл Петров, но за производственным корпусом свернули направо, обходя как бы здание с другой стороны. Тот, что в пальто, шёл первым, а плотный за ним, немножко слева, озирается по сторонам.
Пёс бросился догонять пришельцев, но, не добежав до рубежа открытия лая, взвизгнул от взгляда плотного и шарахнулся в сторону.

10

Труднее всего Петрову даются замеры. Весь он изводится от этого. Поговорку «Семь раз отмерь – один раз отрежь» к Петрову нельзя применять. В смысле, он, наоборот, с ней борется, старается отмерять не больше двух-трёх раз, а не семь. Иначе это никогда не закончится. И так же сойдёт, незачем всё время делать идеал, или шедевр. Это хорошо, конечно, идеал и шедевр, но очень много времени уходит и сил, а денег меньше получишь. Один миллиметр туда, один сюда – не влияет. Такое уж качество не нужно здесь. Это и везде так. Не нужно по жизни особенно загоняться.
Петров сидит на корточках у стального листа, отмечает чертилкой линии изгибов. Сначала переоделся в раздевалке, а потому уже отмечает. Уже и Серёга Грачёв подошёл, и другие подтягиваются. Подкалывать друг друга начинают. Смеются из раздевалки. Саня гогочет и орёт: «Я старый солдат!» Петрову скучно от этого – каждый день одно и то же.
Кое-как отмерил – плюс-минус. Хорошо, сегодня никуда не нужно ехать на замеры или установку – пока есть заказы на две двери, одна уже начата. Петров любит установку, но сейчас ему в цеху лучше, без этих клиентов – всё им не так.
Вообще, он какой-то стал вялый в последнее время, после романтических ночей, наверное. Апатия какая-то в нём развилась, ничего ему не интересно и ничего не хочется. С утра еле по цеху передвигается, как прибитая муха. Но так он даже больше соответствует общему рабочему настрою цеха.
Обычный цех. Большое производственное помещение, с одной стороны железные ворота, или роллета – гармошкой снизу вверх открывается. Всюду железки разной формы набросаны. Профиль повсюду. Резак стоит, тиски, сверлильный станок, сварка. Минвата лежит в рулонах, а стальные листы – в стопках, сложены как бы один на один.
Сталь бывает двух видов – легированная и нелегированная. Легированная лучше, но более тонкая. Обычно на дверь идёт нелегированная, двойка. Она порыхлее – не гнётся как бы, а ломается. Но зато от неё визуальный эффект лучше – помощнее выглядит. Обычно идёт двойка. Тройка уже идёт за бронированную, в рекламных целях. Чисто визуальный эффект сейчас во всём.
Петров с Серёгой по слесарной части: коробку составить из профилей, потом само полотно с рёбрами жёсткости. Саня, сварщик, варит, где нужно, у него напарником Лёшка – поддерживает профиль и лист. Сразу после школы пацан, ждёт повестку в армию и работает, чтоб не сидеть у родителей на шее.
Вот интересно, разные все люди. Лёшка спокойно зашёл, улыбается, всем как-то радостнее стало – все Лёшку любят, Петров его опекает и учит, как в армии себя правильно поставить. Саня влетел – утюжит весь цех своим ором, тоже вроде весело, но веселье злое и с подковырками, немножко напрягает. Поорёт и ля-ля-тополя целый день вместо работы, балабол. А Серёга взвинчивает всех политикой, бывает, что весь цех поставит на уши – оккупанты у власти, необходима революция. На самом деле больше ноет и нагоняет тоску, а специалист очень хороший, электрик по совместительству. Другой Серёга, водила, на своей волне. Ходит, бычится всегда, типа, кто здесь круче. Служил лет пятнадцать назад в ВДВ и не поумнел до сих пор – никому не нужно здесь это, Олег быстро ему рога обломал. Олег Давидян – крепенький, спокойный, кузнец и красильщик по совместительству, большой он философ и психолог. Ещё люди работают, молодые все, из приезжих в основном. Геннадьич был ветеран, ушёл на пенсию.
На самом деле, неплохой коллектив, и начальник нормальный. Можно работать. Если бы заработки были побольше, Петров не думал бы о печном деле. В сфере дверей большая конкуренция, а у них двери простые, без особенных наворотов. Ещё они делают железные ворота и калитки, но на это спрос не такой большой.
Сейчас Петров возится с противосъёмными штырями – задолбаешься: «Нет, чтобы просто арматурины приварить…» Саня приваривает петли. Неровно схватил, отбили, снова приваривает. Отвлёкся и мелет что-то языком – «Давай, вари уже, старый солдат!»
Высверлить дырку для глазка и на окраску Олегу. Замки после обеда уже.
– Идёшь в пирожковую, Женя? – спрашивает Олег.
С Олегом Петров дружит, пошли вместе обедать в пирожковую, и Лёшка увязался. Остальные со своим – разложили хабари в бытовке.
Пирожковые и пышечные – чисто питерская фишка, уцелели с советских времён. В них только сделали ремонт, а цены и пирожки хорошие.
Интерьер обычный, посредине стоят высокие столы без стульев, чтобы есть стоя – как в буфете или на вокзале. Внутри стола полочка для сумок. На одной полочке всегда спит кошка, чёрная с белыми пятнами, или даже белая с чёрными пятнами. Она никогда не просит у людей пирожки и беляши – до того она гордая и откормленная. Устроилась, где солнышко попадает в окно, лежит, греется себе и млеет на солнце, потягивается иногда.
– Вот у кошек хорошая жизнь, – говорит Петров без особенного интереса, когда взяли с Олегом пирожки. – Только у них забирают котят и топят в ведре.
– У них карма такая. У этой не топят.
– Почему у этой не топят?
– Для этого хозяин нужен, а тут бабы одни.
Женщины, действительно, хорошие и приветливые в пирожковой работают, неспособные топить котят. Бойко отпускают пирожки и беляши, несут новые в подносах, горячие – с пылу, с жару. Между собой переговариваются, решают, кому завтра выходить, а кому послезавтра – по сменам у них как-то. Одна молодая женщина, красивая, но, наверно, замужем, потому что с кольцом на правой руке, певуче так говорит, на какой-то областной манер. Говорит, что готова выйти хоть завтра, но одна работать она несогласная, без коллектива. А другие женщины, постарше и потолще, шутят, подкалывают её. И все весёлые.
Молодая женщина вышла в зал, скоренько протёрла столы, где нужно. Весело отшутилась на чью-то шутку, смахнула возле Петрова на поднос смятые салфетки.
«Вот такую бы лучше бабу, попроще…» – думает Петров.
– Чё ты потерянный какой-то, бухал вчера? – спрашивает Олег.
– Нет.
– Слушал Торсунова, я тебе скидывал?
– Нет ещё. Надо послушать.
Ни о чём разговор у них – вялый и о каких-то своих делах. Лёшка не участвует в разговоре, слушает старших с почтением, ест пирожок и запивает кофе – тоже питерская фишка – кофе с молоком из детства.
Народу – столпотворение. Так видно, что попроще народ, рабочий. Многие в синих куртках с оранжевыми плечами, а на спине надписи, в какой фирме кто работает, чтобы знать. И русские, и гастарбайтеры. И бабушек много. Бабушки в основном с собой берут пирожки, чтоб дома покушать. И нет, чтобы подождать, когда обед у людей закончится, идут в обеденный перерыв. Но никто на них не ругается. В Питере вообще хорошие люди, спокойные и вежливые. Иногда только могут ругаться, когда вместе дома соберутся, как у Петрова соседи.
Работники милиции тоже зашли в синей форме, на спине у них – «ДПС» крупными буквами. Тоже взяли пирожки. Но есть не стали, а унесли с собой в засады.

11

По дороге домой Петров зашёл в магазин, взял пива. На душе как-то не очень у него. На работе хоть делом занят, лишние мысли в голову не особенно лезут, а дома без пива не хотелось ему в тот вечер сидеть одному.
Потягивает пиво и думает над словами Эльвиры за завтраком, от которых его передёрнуло. Сидит в своём кухонном уголке и грузится. Или встаёт и начинает ходить по кухне с кружкой в руке. Но особенно на кухне не походишь – тесновато, метров шесть-шесть с половиной. Вышел из кухни в комнату – там немножко попросторней, побольше метров. И ходит по комнате из угла в угол. В одном углу у него стоит сервант, а другие углы свободные. У окна остановился, посмотрел в окно. Видно, что ничего там нет интересного, потому что он сразу отошёл от окна и снова ходит. Или идёт на кухню и садится в уголок.
Смотрит, рыжий таракан к столу подошёл по полу. Петров ему капнул немножко пива из кружки, но таракан не стал пить пиво, побежал куда-то по своим делам.
«Зомбоящик что ли включить?» – думает Петров, и не стал включать. Он подошёл к зомбоящику, включил, там начинался какой-то советский фильм, шли буквы по тёмно-бордовому фону с музыкой, он не стал дожидаться, когда выскочит какой-нибудь Чапаев в бурке или «Вечный зов», выключил зомбоящик, развернулся и ушёл в другой угол ходить. А потом из того угла пошёл в угол, который как бы по диагонали. И курит непрерывно.
Сверху у соседей снова шум начался – ругаются. Так громко говорят, что все слова слышно. Он ей: «Сука! Тварь конченная!» А она ему помягче: «Ублюдок». Иной раз действительно непонятно, зачем люди женятся. На розетках понятно, а на людях не всегда. Чем так жить, то лучше и совсем не жениться. Петров ни одного примера удачного брака не видел в своей жизни.
«Кто, действительно, разбирается – шахтинская плитка или испанская, кроме плиточников?» – вдруг говорит Петров вслух ни с того, ни с сего. Ни о чём как бы. А это в голове работает мыслемешалка – метёт мысли. Ему вспомнился Олег, которого недавно кинули с ремонтом – скрылся человек с задатком. Олег отнёсся философски, но вместо испанской плитки был вынужден положить в ванной и туалете шахтинскую.
Так-то Петров думает об отношениях с Эльвирой, но в голову лезут посторонние мысли и там перемешиваются. Всё это мелькает – трудно отследить. Спроси человека внезапно: «О чём сейчас думаешь?» Он и не скажет. «Ни о чём», – скажет. А ни о чём только йоги могут думать, когда на голове стоят, тогда мыслемешалка переворачивается и перестаёт работать.
Петров допил пиво, ходит, мается. Вдруг он подошёл к столу, схватил телефон и набрал эсэмэску: «Мы расстаёмся». Нажал на «Отправить» и отключил телефон.
Ложился спать он с улыбкой на губах, заснул быстро – зомбоящик не понадобился с выстрелами. И спал, как младенец. От пива и вообще хочется спать, в нём содержится ингредиент, вызывающий сонливость и привыкание.
Как-то слишком серьёзно он отнёсся к словам Эльвиры. Мало ли, что женщина может сказать? Ну, встала не с той ноги. Нельзя же придавать значение. А он придал и загрузился. А как загрузился человек, так он и пропал. Не зря же говорят: «Не парься». Уже человек тогда адекватно не может воспринимать ситуацию, впадает в панику и в полный ступор, может делать неадекватные шаги, а потом жалеть.
Тоже зря Эльвира это сказала про расставание. Но её можно понять. Она не думала, что от этого будут такие драматические последствия.
Что она тогда за завтраком говорила, она тут же и забыла. Ну, женщина. Мало ли, что женщина говорит? Это просто фон как бы такой – как музыку включить. Когда женщина красивая, и совсем не важно, что она себе говорит – всё равно приятно слушать.
А он на своей волне. Телефон отключил, лежит, радуется. Довольный, что всё закончилось. Но на этом ничего не закончилось, а только начинается.
Во сне Петров был маленьким ребёнком. Они с мамой приехали к бабушке. Светило солнышко и пели птицы, а он был счастлив и улыбался во сне.
Тогда он заигрался с бабушкой, смотрит, а мамы нигде нет. Только же была здесь? Стал везде искать маму, обошёл комнаты, даже выбежал в сад. Может быть, она спряталась в гараже или сарае? Он найдёт её, и они вместе посмеются. Мешки, рыба, хлам, гвозди. Нигде нет.
Петров проснулся и долго не мог уснуть. Проверил телефон – от Эльвиры пришла эсэмэска с двумя вопросительными знаками.

12

Эльвира вышла замуж рано, и только год с небольшим как развелась. Муж её был бизнесменом, сильно её любил, сдувал пылинки, холил и лелеял. А она его не любила. Это часто бывает.
Ещё в начале брака она пошла с незнакомым мужчиной с остановки к нему на квартиру. Улыбнулись потом друг другу и разошлись, любовь – не повод для знакомства.
Потом были командировки, случайный попутчик в поезде. Ничего ей эти опыты не дали. Не нашла она в них ничего возвышенного, ничего не поняла и не почувствовала. Зато из неё что-то ушло и больше не вернётся. Она так это чувствовала, от этого злилась и устраивала мужу дополнительные истерики. И больше всего её бесило, что он никак не реагирует. В смысле, ничего не замечает. Не чувствует изменений, произошедших в её тонкой душе от любви с незнакомыми попутчиками.
Зато когда совсем ничего не было, какой-то там незначительный флирт по работе, муж ревновал на голом месте и закатывал омерзительные сцены. В знак протеста она сделала аборт, потому что муж очень хотел второго ребёнка. А когда немножко улеглось, ребёнок уже не получался.
В конце концов, Эльвира не выдержала и с мужем развелась. Она не понимала толком, почему она разводится. Когда у неё спрашивали, она не могла внятно сформулировать. Светке, например, говорила, что муж был жадным. «Именно поэтому он и подарил ей BMW», – думала Светка.
Сейчас Эльвира всё время хватается за телефон и не вынимает его из рук. Стоит на кухне, покурила и смотрит в ночное окно на Морскую набережную.
Ни с того, ни с сего, главное: «Ни о чём». И что самое обидное – эсэмэской. Даже как бы не стал себя утруждать звонком. Или нормально, как люди расстаются, при встрече. Как будто она для него совсем пустое место. Попользовался и выбросил, как попутчик в поезде: «Использовал». Так и будет теперь…
С утра подчиненные офиса вешаются. Над отделом, которым руководит Эльвира, навис дамоклов меч: это не так, то не так, почему не подготовили отчёт и так далее. Но длилось это не долго, минут десять-пятнадцать, не больше. А потом внезапно умолкло – как буря сошла.
Эльвира побушевала, весь пар из неё вышел, и осела за стол. И сидит за столом так весь рабочий день в полной прострации. Лица на ней нет – вся сошла с лица, бледная. На окружающую действительность реагирует с опозданием.
Несут ей, конечно, бумаги на подпись, распечатанные на принтере, а она ноль эмоций. Прямо, очередь скопилась из подчинённых у её стола. А Светка приходит к ней на перекур и утешает подругу.
Посмотрела, конечно, сначала на линию чувственности – не горит уже, а наоборот, какая-то она совсем бледная и безжизненная.
– Ах! Эльвирочка. Козлы они все, не бери в голову, а бери в рот, – тарахтит Светка и рассказывает про своего австрийского мужа, чего он тоже недавно вычудил. И получается, что как бы и австрийский муж козёл. Но как-то это смешно так получается, что Эльвира даже улыбнулась. А сама стоит, сигарета у неё потухла, Светка ей зажигалку под нос суёт, а та и не видит. Погрузилась в прострацию. Светка на неё уставилась своими глазами и тоже погрузилась. Стоят, думают о горькой женской доле.
Но долго не подумаешь, нужно и работать. Изображать хотя бы какую-то полезную деятельность, чтоб не уволили. И Эльвира собирается, сидит уже за столом, перекладывает бумаги с одного края стола на другой, начинает подписывать потихоньку, что ей приносят.
А подчинённые смекнули, что начальница сегодня подписывает всё подряд, не глядя как бы, что там написано. И под это дело пытаются ей впарить все свои недоработки. А она подписывает. В таком она состоянии задумчивом.
И один подчинённый, по фамилии Чернышевский, тот, что всё время играет в компьютерные игры, воспользовался её состоянием, изловчился и пошёл на должностное преступление. Подсунул ей бумагу с серьёзными нарушениями, подставил её. А она подписала эту бумагу.
По дороге домой перед BMW загорается красный свет, бабушки на зебрах не укладываются во время, отведённое светофором. И даже небольшая пробка возникает на участке дороги от Приморской до Эльвириного дома, когда её тут сроду не было. Но милиционеры в засадах не стоят – и то хорошо. Спасибо им.
Вроде и ехать всего ничего, а пока доедешь с ума можно сойти. Перед глазами у Эльвиры уже вместо красных светофоров какие-то розовые полукружия, а тут ещё Ваня со своими вопросами – прийдёт ли сегодня Женя?
Но доехала нормально, никого не задела, поставила машину у дома, поднимается с Ваней на лифте.
Лифт весь обшарпанный, безобразный, с поплавленными кнопками и слегка пахнет мочой. А на стене висит белое объявление под скотчем: «Дорогие жильцы! Не бросайте мусор в мусоропровод – он запаян. По этажам будут ходить крысы!»
Дома Эльвира ничего не готовит, открывает финскую бутылку вина, пьёт и плачет.
Телефон у Петрова отключён.

13

Стихотворение называлось – «Зимний сонет». Так было написано в теме поста в ЖЖ Эльвиры.

Ты похож на звучанье органа,
от которого слёзы и дрожь.
Зарубцуется старая рана,
только память мою не тревожь.

Но в бокал искушенья налей ты,
глядя мимо, в постель не спеша.
Не тревожь её звуками флейты,
пусть спокойною будет душа.

Как она без тебя исстрадалась,
как иссохла у дум взаперти.
До заката лишь самая малость.
Нетерпенье, любимый, прости…

И – как живопись тонкая стих.
В нём так дорого всё для двоих!

Поэтическое стихотворение – не «мама мыла раму». Сила поэзии проявилась здесь в полный профиль. Петров прочёл стихотворение три-четыре раза, а потом ещё два-три раза перечёл. И понял, что Эльвира его любит.
Это было настоящее открытие для него. Он сам понял, что любит её, а когда они встречались, он этого не понимал – что-то такое смутное чувствовалось, чего он и боялся. Это часто бывает.
Петров надел куртку, успевал ещё в Сбербанк до закрытия, заплатил за квартиру, и очереди не было у касс. По пути зашёл в парикмахерскую, уселся в кресло, ответил на вопросы, как его стричь.
Две парикмахерши спорят о подстригательных машинках, какая лучше стрижёт: «Мозер» или «Остер». Петров особенно не прислушивается. Смотрит на своё лицо в зеркало – старое оно какое-то стало. Отвечает, какие ему виски – прямые или косые. Думает об Эльвире. Она вот, оказывается, сидит там у себя одна и страдает, а кто бы мог подумать? Никогда они друг другу не говорили о любви – в койку побыстрее и всё.
Эльвира не особенно ласковая сама по себе, никогда не подойдёт, не обнимет, не скажет лишний раз что-нибудь там… нежное. А тут на тебе: «любимый».
Получается, она любила его, просто не могла показать. Это же ещё уметь надо, показать, не так это просто.
С момента эсэмэски «Мы расстаёмся» прошло пятнадцать дней, нет, шестнадцать – две недели, скажем так… или полмесяца – прикидывает по числам. Не так много – можно всё исправить. Если полмесяца – кажется, что много, две недели – немного. Чего он думал так долго? Проснулся. Сам же чувствовал, что что-то не так он сделал – рубанул шашкой просто и всё, как обычно. Всё постоянно рушится из-за этого. Всю жизнь уже себе шашкой изрубил!.. Отчаянье какое-то у него.
Подстригся, на душе посвежело. Мысль в голове пришла в устойчивое положение – «две недели – не много». Решил пройтись по парку, сделал крюк, зашёл с Бассейной в парк Победы. Идёт по аллее, гуляет.
Темно уже, но в парке очень красиво. От света фонарей снег искрится, а вокруг какой-то торжественный полумрак. Петров идёт и не замечает шум машин с Московского, настолько его захватила природа парка.
Прошёл озерцо, затянутое льдом, свернул на протоптанную в снегу между деревьями тропинку. Сделал снежок, с силой влепил его в дерево, хотел влепить второй, но промахнулся – снежок черканул только по дереву. Поигрался так – вспомнил детство, побродил немножко и пошёл домой. В магазин зашёл сначала, накупил всего, и пива.
Сидит уже дома у компа, стихотворение ещё раз прочёл. Встал из-за стола, заходил по квартире, сигарету закурил, плеснул пива в кружку. Размышляет.
И вино они пили в бокалах – всё сходится. И в постель спешили – одно к одному. Действительно, как бы дорого получается, если для двоих. А он, болван, ничего не понял. Вот же болван! И где таких делают только? Как говорил у них в армии замполит – на таких родители экономят сперму. Точно. Это про него как раз, а тогда он на замполита обижался. «Стадо непуганых идиотов!» – это тоже про него. А может, и не про него это стихотворение? Просто, такая как бы абстракция, про флейту.
Порвать легко, а ты попробуй что-нибудь построй. Выстроилось уже само что-то, а он взял и порушил. Так и с женой он развёлся пять лет назад – рубанул шашкой. Сколько можно одно и то же по кругу, как белка в колесе? Думал только о себе. Ни о чём не думал на самом деле!
То ему представляются картины счастливой семейной жизни с Эльвирой. Вот он работает печником, интересная новая работа, делает камины в дорогих домах, зарабатывает, главное, больше её. Идиллия, счастье и атмосфера любви. Она родит ему сына или дочку, а Ваня само собой.
Эту дурацкую привычку – тянуть пиво всё время – нужно бросить. А вино и крепкие напитки оставить, как было – в компании. Если чисто по вину и крепким – не так он много и пьёт, водку и совсем почти редко, больше вино. В крайнем случае, думает, можно оставить и только вино. Так даже будет лучше – полезный напиток и похмелья меньше. Коньяк – это ближе к вину. И голову нужно лечить – что-то с ней нужно сделать. Какое-то знание пора в неё уже вложить, или мозг.
Раз она звонила – не брал трубку. На СМС «Что произошло?» не ответил. Сейчас он себя не понимает… Красивая, готовит хорошо, в этом плане тоже… Что тебе, собака, ещё надо?.. Держать в руках просто. Чтоб не распоясывалась. Жалеть, что теперь толку? Нужно, думает, исходить из создавшейся ситуации: «Сам виноват – сам исправляй».
В конце концов, что она такого страшного сказала?.. Но это, конечно, всё накопилось уже, последняя капля. Наложилось одно на другое и сломалось, скажем так. После этой её «линии чувственности» она же совсем вышла из берегов: ты много пьёшь, ты это, ты то, если ты так, то я так, оценивает всё время, как лошадь по зубам. Во всю стала на брак намекать – насела, как ворона на добычу, в последнее время. А он на автомате так и среагировал – «Ты догоняешь – я убегаю, я догоняю – ты убегаешь». Но надо же и соображать когда-то… Ходит, анализирует.
Голова в этот раз у него более чётко работает, несмотря на пиво. А чувствует себя, как солдат перед атакой. Ещё не так поздно, Эльвира поздно ложится, можно ещё позвонить. Помолился даже перед маленькой иконкой: «Господи, на всё воля твоя…» Набрал номер Эльвиры. Она долго не берёт трубку, но потом взяла.
– Алё, – Эльвира отвечает голосом не то строгим, не то печальным. Не знает от неожиданности, какой у неё должен быть голос, и говорит универсальным голосом, на все случаи.
– Привет.
– Привет.
Помолчали в трубку. Петров собрался, он потерялся сначала от её голоса, но собрался – предложил встретиться и поговорить.
Она спросила: «О чём?», и согласилась. Но только в кафе – на нейтральной территории. И продиктовала, в каком кафе – «Две палочки» возле Приморской. Ей так удобнее после работы.
Договорились на послезавтра. Завтра, как предложил Петров, она занята.

14

Вечер, но ещё не совсем потемнело. Снег подтаял, и на тротуарах наледь. Петров зашёл в один из цветочных павильонов, выбрал красную розу на длинной ножке. Идёт уже в кафе, розу вниз головой держит. Глянул на скопище машин – Эльвириного BMW не видно. Зашёл в «Две палочки», огляделся, где места есть свободные.
«Две палочки» – это японский суши-бар, Петров уже был здесь с Эльвирой. Обычный интерьер, японский. В бело-красных тонах выдержано, а сверху на столики свисают плетённые люстры. Уютненько так, но людей довольно много, столпотворение и шумно. Даже музыку почти не слышно в этом галдеже – невозможно определить, какая это музыка. Классическая это, например, музыка, или обычная попса. Наверное, играет японская музыка, или восточная. Это кафе больше похоже на «Макдональдс», чем на кафе. Особенно так можно подумать, если дама долго не приходит. А Эльвиры, конечно, ещё нет. И долго нет.
Без женщин и вообще всё воспринимается хуже, в тёмно-серых тонах. Женщина на мозг сильно действует. Когда она рядом, ни о чём не думаешь, а только её рассматриваешь, какая у неё фигура или глаза. Поэтому если долго жить без женщины, человек может стать пессимистом. Но и с женщинами не лучше, тогда идёт своя тема, начинаются отношения полов.
В этом кафе есть зал для курящих и зал для некурящих. Петров сначала уселся в зал для некурящих и затребовал у японки пепельницу, но вынужден был перейти в другой зал. Там ему даже больше понравилось, можно было курить.
Томительно идут минуты. Эльвира опаздывает минут, наверное, уже на двадцать. Петров потребовал вазу с водой для розы, чтоб она не завяла. Сидит, меню рассматривает. Выбрал чилийское вино – более-менее.
На самом деле Петров немножко разбирается в вине, потому что помогал своему деду делать вино в глубинке. Не особенно разбирается, а так, знает, что вино должно быть хотя бы терпким на вкус. И по плотности смотреть, чтоб не сильно жидкое. Сухое красное – другого Петров не признаёт.
А время тянется, как караван верблюдов по линии горизонта. Верблюды-то меняются, если знать. Те проходят, а новые верблюды уже на их месте идут. Но они-то одинаковые. И так кажется со стороны, что верблюды стоят на месте. Только ногами перебирают, как на пачке «Кэмэла». Так и со временем сейчас. Или с ним как в Петропавловске-Камчатском – всегда полночь. Посмотрит на сотовый – только две минуты прошло.
Окликнул японку, которая между столами снуёт с подносом, поторопил, чтоб вино несла. «Готовить его что ли надо?»
Мыслемешалка в голове метёт мысли. Дед ему зачем-то вспомнился. Как они с ним вино делали, а потом пили. Долго пили и разговаривали. «Дед, – говорит Петров, когда уже выпьют вина, – расскажи о войне». Тот помолчит и скажет: «Били немца». В два слова вся война у него вместились. И фильмы про войну не смотрел, уходил сразу.
Петров стал от тоски изучать цены на еду. Вся еда в меню представлена суши. По-разному оно свёрнуто и завёрнуто, обрамлено как бы морковью и другими ингредиентами, с начинкой внутри. По виду, как пирожные. Всё это показано на картинках, в цвете, красиво смотреть.
– Привет.
Петров вроде ждал, а тут вздрогнул от неожиданности. Оторвал голову от меню. Перед ним стояла Эльвира, в дублёнке, в белой шапочке и белом вязаном шарфике. Раскрасневшаяся, с румяными щеками от холода. Она не улыбается – чувствуется даже какой-то трагизм в её лице.
Но постепенно Эльвира оттаяла, улыбается уже и угощает Петрова суши: «Нет, ты попробуй, очень вкусно!» Прикоснулась к его голове, поправила волосы – у него прядь волос выпала из общего ряда. Эльвира за рулём, но ей не так далеко нужно проехать, – тоже позволила себе бокал вина.
Петрову неудобно есть палочками, которые японка принесла вместо вилок. Эльвира его обучает и смеётся. Он тоже смеётся, наловчился уже кое-как есть палочками, взял их крестом.
А говорят о чём-то совсем постороннем, Эльвира смеётся и подтрунивает над Петровым, что он официантку называет японкой.
– Ну ты наивный, это киргизка!
– А какая разница? – и оба смеются.
Эльвира звонит домой, волнуется, у неё там Ваня с бабушкой – попросила маму побыть сегодня с ребёнком.
– Ну как вы там?.. Скоро уже. Уроки сделали?.. Слушается?..
Поговорила с мамой, теперь с Ваней разговаривает – сразу её лицо изменилось, стало теплее… «На. Тебя требует», – Эльвира протянула трубку Петрову.
– Да вот, с мамой поссорились, пытаемся помириться, – говорит Петров.
– Ты сегодня прийдёшь? – спрашивает Ваня.
– Сегодня? – Петров посмотрел на Эльвиру, – Сегодня вряд ли.
Вот уже Эльвира засобиралась домой, а ничего не сказано, и ничего не понять. На самом деле всё им понятно, поэтому и молчат. Заметно, что обоим не хочется уходить. Петров расплатился, заказал ещё по бокалу вина, чтоб выгадать десять минут. Сидят и молчат. Принесли вино. Эльвира сделала глоток и с усилием, не смотря на Петрова, твёрдо сказала:
– Я решила вернуться к мужу.
– Он тебе предложил?
– Он постоянно предлагает.
– Ты его любишь?
– Полюблю. Это отец моего ребёнка.
– …Да, всё правильно… Я не то говорю.
Допили вино. Петров смотрит на Эльвиру и не может оторваться – как будто увидел её впервые. Поднялись, взяли розу – бутон раскрылся в тепле.
– Подбросишь?..
Сели в машину. Эльвира прогрела мотор и немножко подбросила его до метро.
– Пока.
– Пока.
Петров открыл дверь машины.
– Подожди, – сказала Эльвира, и они в последний раз поцеловались.
– Если что-то не получится там, позвони. Хорошо?
– Хорошо.
– Передай привет Ване. Я его очень полюбил, – Петров смутился от своих слов, резко открыл дверь и вышел.
Он шёл, не оглядываясь. Это было трудно – не оглядываться.

* См.: Прим. авт.

Использовано стихотворение Лены Плотниковой «Зимний сонет».

Глава 38
ЖЕНЯ

На машине было нельзя – выпил. Петров вышел из подъезда через вторую дверь на улицу… Погорячился с одной майкой. Вечером будет прохладно… Развернулся и пошёл обратно, соображая, что он как раз зайдёт сначала в магазин, выпьет дома ещё одну бутылку пива, оденется посильнее – безрукавку хотя бы наденет, он любил её, – вспомнив сейчас язвительную критику жены, сказал негромко: «Да пошла ты!» Жена сегодня поехала в Репино на дачу к тестю, а завтра, в субботу, Петров должен был к ней присоединиться.
Светленькая хорошенькая девушка, обычно приветливая, спала за прилавком алкогольного отдела. Петров взял в холодильном шкафу банку пива, из тех, что дешевле по акции, в шутку пожелал поднявшей голову девушке доброго утра, улыбнулся, расплатился: – У вас здесь как ссылка:) – Каторга! чистая каторга… В кассе общего зала взял ещё пачку сигарет и презервативы. Поднялся к себе на лифте (магазин был внизу под домом).
Он был энергичен, «в настрое», и знал, что этим состоянием нужно немедленно воспользоваться, иначе всё пройдёт, нельзя тянуть, упустить этот момент… Не допил пиво, закрыл кружку блюдцем, поставил в холодильник. Нашёл в шкафу свою любимую безрукавку (рукава со старой джинсовой куртки он отпорол сам), постоял в ней у зеркала – нормально. Хотел пододеть вместо футболки что-то с длинными рукавами, но передумал – так лучше (руки у него были мускулистые). Достал в кармане куртки складной нож, сунул во внутренний карман джинсовки, рядом в другой карман – телефон, проверил деньги, права – паспорт не брать, сигареты, зажигалка… И тогда уже пошёл, напевая песенку: «Как-то шли на дело, выпить захотелось…» У него не было волнения, твёрдая решимость и порыв, уверенность. Он нравился себе таким.
Июльский хороший ясный вечер, время белых ночей. Только слегка продувает ветерком. Петров перешёл дорогу у гостиницы «Россия», чтоб не идти на подземный переход, а пройтись по парку. Вспомнил, что на телефоне нет денег. Направился к переходу на Бассейной, где в магазинчике можно было положить деньги без комиссии. Всё он делал собрано, лицо его было строгим, взгляд исподлобья. Но в магазине, продававшем телефоны, улыбнулся девушке, и та всё-таки нашла ему сотенные купюры для размена тысячи.
Выкурил сигарету ещё перед подземным переходом – чтоб не арестовали раньше времени. Жетон достал заранее – заранее приготовил два – туда и обратно. Как ехать он знал хорошо, но когда входил в вагон, со схемой сверился – пересадка на Невском проспекте, переход на Гостинный двор.
Напротив сидела немолодая подвыпившая пара – с какой-то вечеринки, прилично одеты, он спал, а она его поддерживала. Помятая крашенная блондинка, а мужик, когда очухался и поднял голову, – пожалуй, что и ровесник примерно. Да и она, если всмотреться… Вот так они сейчас и выглядят, бывшие одноклассницы…
Петров выглядел моложе своих лет. Ему все это говорили. Может быть, оттого, что занимался физическим трудом на свежем воздухе. А когда-то тоже он закончил никому не нужный и скучный институт, когда-то у него был бизнес, в прошлой жизни…
– Сенная площадь. Следующая станция Невский проспект, переход на станцию Гостинный двор…
Ещё были две остановки в новеньком блестящем вагоне, с поручнями гнутой конструкции, электронным табло, показывающим станции бегущей строкой и время – 19.45… Нормально…
На Приморской Петров не бывал три с половиной года и забыл, как это здесь всё выглядит, – иной раз он намеренно выходил на Василеостровской, даже если было дальше потом. Первым делом он стал искать пивной бар. Или бар он не нашёл, или вместо бара был уже магазин, но в нём девушка продавала живое пиво. Как Петров ей ни улыбался, выпить пиво прямо в магазине девушка не разрешила. Пришлось рисковать и пить у входа – там был не один такой Петров.
Пили пиво ещё три мужика по отдельности и два парня компанией, с опаской выглядывая ментов по сторонам. Только толстяк рядом невозмутимо попивал из литровой бутылки, растягивая удовольствие, и закусывал чем-то сушённо-морским из пакетика. Петров курил. Парни смеялись между собой. Петров взглянул на них, на толстяка, на другого… Ни слова друг другу, ни улыбки, каждый сам по себе. Вспомнил своё давнее наблюдение – такой это холодный город…
На остановке он зашёл в маршрутку ПАЗ. «Знаю, – говорил нерусский шофёр, – там гаражи». Гаражей никаких Петров не помнил, знал уже, что такое таджик за рулём, и как ему верить в направлении движения, высматривал дорогу сам. Ехать было минут десять (пешком можно было пройти). И вышел точно у нужного дома. Номер он помнил приблизительно – неправильно и сказал водителю, не так уж тот и виноват. А по виду помнил… Точно он. Вроде как-то немного по-другому. Но он…
В подъезд попал сразу – заходила немолодая женщина, ехавшая с ним в маршрутке. «Вам какой?» – спросила она в лифте. – «Четырнадцатый». Женщина посмотрела на Петрова внимательно, он сам нажал на четырнадцатый, а она – на пятнадцатый. Вместо обшарпанного, с расплавленными кнопками и запахом мочи, лифта здесь был теперь новенький светло-серый. Петров всегда обращал внимание на новшества и как-то радовался им.
Общая дверь на площадку закрыта. Звонки справа в два ряда. Сообразил по расположению – нажал, вроде не работает, нажал на другой, третий. Волнения не было. Дверь открыл лысовато-белёсый мужчина с брюшком.
– Мне в крайнюю справа, – Петров показал рукой.
– Так и звоните туда.
– Там звонок не работает.
Петров зашёл (лысоватый был вынужден отстраниться). У двери звонок тоже не работал. И вообще был каким-то странным, советским ещё… Что-то не то, не похоже…
Петров обернулся: – Здесь Эльвира живёт? И сын у неё маленький, Ваня.
– Здесь живут старенькие бабушка и дедушка, – сказал лысоватый с ехидцей, как это в манере у питерцев.
– Спасибо.
…Может, тогда тринадцатый?.. Да, нет. У неё телефон заканчивался на 13, так бы он запомнил… Посетил он и тринадцатый, и двенадцатый, и одиннадцатый, другие потенциально похожие по памяти этажи, включая непохожий девятый.
Больше нигде к нему никто не выходил и не открывал общую дверь. На тех этажах, где было открыто, женщина за дверью крайней справа квартиры ответила, что никакой Эльвиры здесь нет, а другую ему открыла нерусская женщина, наверное, киргизка (с узкими глазами). Он глянул на обстановку у левой стены – это точно не то: «А Эльвира здесь не живёт?… Извините, я ошибся». Женщина улыбнулась.
Постоял на лестничной площадке. Вот она откроет? «Я просто хотел на тебя посмотреть». Посмотрит с минуту и пойдёт. Всё. Больше не нужно ничего. Просто посмотреть… А там, если что, по обстановке… Петров это сразу продумал, повторял теперь. Для разных обстановок он взял даже нож и пачку презервативов. На самом деле он не представлял себе, что мог бы делать дальше, если б ситуация как-то обернулась… «Как-то шли на дело…» – привязалась, зараза… Петров давно не мог терпеть блатной шансон, а тут привязалась. В ранней юности они такое горланили с пацанами. Потом действительно многие на зоне оказалась. И многих уже нет в живых…
Ещё он ездил по этажам, звонил в звонки. Часть звонков не издавала звуки. По квартире киргизки, куда теперь заходила толпа весёлых гостей-киргизов, и все ему приветливо улыбались («Одни киргизы нормальные люди здесь»), понял, что пошёл по второму кругу.
Вышел на площадку передохнуть. Там была полная окурков пепельница из пивной банки, отрезанной бахромой, как это делают в дешёвых кафе… А курить нельзя сейчас в подъездах… молодцы… А попробуй, поймай… Закурил… Попытался представить технически, как менты будут ловить курящих в подъезде… Совсем здесь как-то тесно стало… Только и делаешь, что ментов шугаешься, полицаев теперь… Как затравленный волк в оккупации… Каждая сволочь хамит, каждая – чего-то боится – грабить их, блин, пришли…
Смотрел на реку из окна, вспомнил, как они гуляли и сидели на коряге на берегу. И пришло к чему-то: «В одну реку два раза не войдёшь»… Как узнать адрес?.. По её странице «ВКонтакте» Петров понял, что она снова ушла от мужа, и, судя по всему, там же теперь и живёт (Петрову хотелось, чтобы одна), но узнать что-то конкретнее было невозможно, тем белее, что Петров сам не вёл и не мог терпеть ни «ВКонтакте», ни «Одноклассники»… Телефон подруги Светки он тоже тогда стёр. Эдик… – у него и не было его номера… Спуститься – посмотреть её машину у дома. Сразу не сообразил. Да и сразу нужно было входить, пока дверь за женщиной не закрылась… Посмотрю, войду потом с кем-то…
Вот же её машина… Она – не она?.. BMW, две двери, чёрная, только грязная какая-то… Стоит, там где она бы её и поставила… Но вроде та какая-то чуть не такой формы была… Модели её BMW, и вообще никаких моделей BMW, Петров не знал. Ударил носком кроссовка по переднему колесу, чтоб сработала сигнализация, – ноль реакции. Больше не стал. Не узнал, в общем, машину. Пока версия… Решил сходить, посмотреть, какие там дальше ещё дома есть… Может, домом ошибся всё-таки, поторопился выйти…
Вот так вот этот дом и выступал, а там магазин был, где он (или они вместе) брал иногда вино и продукты. Петров вспомнил бежавшую перед ногами крысу в последнее их утро. «Да они постоянно тут бегают», – сказала тогда Эльвира… А машина тогда примерно там же и стояла… Петров вышел к следующему дому… Нет. Это всё уже не здесь. Посмотрю дальше и вернусь…
Он шёл мимо непохожих домов, смотрел их номера, номера были тоже непохожими, тридцать уже какими-то. Дома шли по левой стороне. Справа была дорога и река за ней, Нева или Малая какая-нибудь Нева.
– Подскажите, пожалуйста, мне нужен сороковой или сорок второй дом.
Женщина остановилась: – Это вообще-то странно, здесь нечётные дома.
– А туда они убывают? – Петров это и сам уже сообразил.
– Да, убывают.
– Спасибо…
А вот таджику было не странно, а запросто – гаражи… Он пошёл ещё посмотреть, как они убывают, уже шли двадцатые номера, а справа за дорогой действительно теперь были гаражи… Гаражи не новые. Всё ясно…
Вернулся дворами наискосок. Озираясь, поискал место для туалета.
…BMW у дома больше не было… Петров толком не соображал ещё, что это может значить… Зато пришла мысль – у неё балкон был не застеклён (там была целая история с этим). Стал рассматривать балконы. Все застеклены, и только два новых, белых пластиковых. Посчитал пальцем этажи, раза три сбиваясь (всё же он был пьян, хотя сам не замечал этого), – пятнадцатый и девятый. На девятом он вроде был. А на пятнадцатом?.. А почему он, кажется, не был на пятнадцатом?.. Странно… Как отводил кто-то… Пятнадцатый… Вполне пятнадцатый… Петров пошёл к подъезду. Камня, которым он заложил дверь, чтоб не закрылась, конечно, уже не было, но она и не захлопывалась – магнитный замок не работал.
Квартира на пятнадцатом этаже была её квартирой. Петров сразу узнал эту синюю дверь. Он даже вспомнил, где у неё есть изъян, – раньше он занимался стальными дверьми. Прислушался. За дверью смутный женский и явный детский голоса. Позвонил.
Кто-то тихонько подошёл к двери. Петров стал прямо перед глазком, громко сказал (у него получилось грубо и сипловато): «Открой». Голоса за дверью затихли.
Он постоял так и пошёл.

– Сюда этот Женя приходил, – сказала вошедшей в квартиру Эльвире женщина, с которой Петров ехал в лифте, – я ему не открыла дверь.
– Какой Женя?..

Глава 39
ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ

Людей в парке почти не было. В прудах плавали утки, и подлетали большие вороны. Мызников обошёл пруд, спустился к берегу, там, где у воды лежал кусок толстого бруса. Сидел и наслаждался природой. Вода была прозрачной и чёрной, посредине пруда был островок, поросший настоящим лесом. Вокруг было тихо, насколько это возможно утром в городе, тепло. Мызников снял лёгкий светлый пиджак, по привычке поискал глазами вешалку, согнул пиджак вдвое и положил себе на ноги.
Утки сначала, завидев его, отплыли от берега, а теперь подплыли ближе и плавали перед Мызниковым беззаботно, взлетали, чертя лапами воду, опускались и плыли, оставляя на воде красивые сходящиеся линии. Вороны на берегу островка суетились и каркали, будто обсуждали какую-то важную общую проблему. Мызников работал преподавателем, и вороны напомнили ему научную конференцию. Что-то плюхнулось в воду. Теннисный зелёный мячик. Мызников обернулся. Пёс, с белой лохматой мордой, смотрел на него из кустов.
Мызников с улыбкой поднялся с бруса и отошёл в сторону. Пёс, какой-то домашней или бывшей охотничьей породы, в жилетке и в ошейнике, спустился к воде, с секунду замялся, решительно зашёл в воду, поплыл, схватил зубами мячик, на берегу отряхнулся – на брюки Мызникова полетели брызги. «Бунька!» – звала пса женщина. Бунька с мячиком в зубах взобрался на насыпь и уже бежал рядом с женщиной, а Мызников стоял с улыбкой на губах.
Потом он поднялся на дорожку и, обходя по берегу все попадавшиеся пруды, пошёл к роддому Цоя. Теперь в этом здании, выходившем из парка Победы на Кузнецовскую, располагалась кардиоклиника.
У клиники стояли «газели» скорой помощи, Мызников прошёл к кирпичной стене между зданием клиники и другим зданием администрации парка. В разных местах стены время от времени проступала красная надпись «Цой жив». Надпись своевременно ликвидировалась, поэтому жёлто-бежевая стена была в латках чуть иного колера. Иногда «Цой жив», скорее даже не читалось, а чувствовалось под слоем краски. Мызников изучил стену, прошёлся перед фасадом клиники, в который уже раз внимательно рассматривая двухэтажное здание.
C этого места Мызников шёл домой. Но сейчас, сделав над собой усилие, он направил себя в церковь на другую сторону парка. На самом деле ради церкви он и зашёл сегодня в парк, только обманув себя прогулкой. Это была небольшая новая часовня, построенная года три назад.
С дубовой аллеи Мызников свернул на мостик с наивными замками молодожёнов на перилах, пересёк главную аллею с бюстами дважды Героев Советского Союза, шёл и думал о Цое, что на самом деле он жив и он святой человек, вспоминал концерт Цоя, на котором был в юности, а потом думал о том, что идёт по пеплу многих людей. На территории парка Победа во время блокады в заводских печах сжигали трупы, а пепел рассеивали прямо здесь. Мызников представил себе холодную чёрно-белую зиму, ободранный пустырь, мрачные трубы завода, измождённых людей, тянувших детские санки с телами своих умерших близких.
В церкви шла служба. Мызников неумело перекрестился у входа, за спинами людей осторожно прошёл вправо. Увидел, что закрывает обзор женщине за церковным прилавком, сместился ещё дальше, к окну и к иконе святого Александра Невского.
Парень в серой рясе читал церковнославянский текст. А за вратами свершал какое-то действо священник – Мызникову показалось, что над гробом и что это отпевание. Оглянулся на выход – выход закрывали опечаленные женщины и неудобно было уйти.
Но никто не плакал, людей было не так много: пожилые женщины, дети и мужчина с ребёнком на руках – всего человек пятнадцать. Перед Мызниковым стояла молодая женщина в джинсах, а мужчина с ребёнком, видимо, был её мужем. Священник ходил за вратами, махал и брызгал, время от времени делая громкие высказывания. Женщины время от времени крестились, и Мызников внимательно крестился, боясь перекреститься не в ту сторону.
Открылись врата. Вышел священник в голубой рясе, напоминавшей костюм мушкетёров. Оказалось, что никакого гроба нет, а, должно быть, это обычная текущая служба. Священник дымил кадилом во все стороны и произносил по-церковнославянски – отдельные слова Мызников ухватывал. Потом совсем непонятно читал быстрым красивым голосом парень.
Откуда-то сверху звучало пение, Мызников вышел ближе, поднял голову – наверху была площадка с хором. Теперь Мызников стоял так, что само собой оказался в очереди к священнику и за ним стали выстраиваться женщины. Священник причащал детей. Мызников вспомнил, что в длинной ложечке это сладкое вино и что это причастие, но не знал, что ему делать в таком случае и хотел отойти.
– Вы идёте?.. Нет-нет, сначала мужчины, – сказала молодая женщина с улыбкой, и Мызников остался в очереди.
Дети причастились, к священнику подходил мужчина с ребёнком на руках. За ним, как в полусне от необычных навалившихся впечатлений, продвигался Мызников.
– Подходят только те, кто исповедовался. Молодой человек!..
Мызников не сразу понял, что обращаются к нему. Женщина нетерпеливо перешла вперёд, взглянула на него и отвернулась.
Закончилось причастие. Священник елейным голосом поздравил прихожан. Люди расходились, некоторые задерживались у церковной лавки, бабушки цыкали на зашумевших детей. Священник подошёл к лавке и давал указания продавщице. Мызников стоял у иконы Александра Невского, пытаясь мысленно обратиться к святому, но не мог сосредоточиться. Подождал, когда уйдёт поп, и вышел из церкви.
Рассматривал уток у большого пруда. Во главе с синеголовым селезнем, они сидели прямо на берегу, как на пляже, и совсем не боялись Мызникова. «Глупые вы, – думал он, – улетите на юг, а там вас подстрелят…» Здесь уже не было той природы, пруд был закован в бетон и у берега замусорен, а Мызников сидел на гранитной скамейке. Наконец утки одна за одной прыгнули в воду и поплыли на середину пруда. Мызников пошёл домой, когда обходил пруд по бетонному бортику, вспугнул утку, лежавшую в траве и незаметную издалека.
Больше в церковь он не ходил. Не мог себя направить. Если выбирались с семьёй в город, иногда заходили в Казанский собор. А так молился дома перед иконкой святой Матроны.

СЛОВАРЬ

АГС – автоматический станковый гранатомёт (АГС-17 «Пламя»).
АКС (АКС-74) – автомат Калашникова со складывающимся прикладом.
Афганка – полевое хэбэ защитного (песочного) цвета; в российской армии заменена камуфляжём.
База регламента средств связи (БРСС) – войсковая часть в ракетной дивизии.
Бегунки – муфточки со знаками различия, надеваемые на погоны полевой формы.
Берма – не засыпанная грунтом поверхность земли между бруствером и окопом.
Берцы – армейские полевые ботинки.
БК – боекомплект.
Блокпост (блок) – укреплённый пост на участке дороги.
Боевые – деньги за участие в боевых действиях в Чечне.
БОН – батальон оперативного назначения; мотострелковый батальон во внутренних войсках.
Бронник – бронежилет.
Броня – БТР или БМП.
Бруствер – земляная насыпь на наружной стороне окопа, траншеи.
БЧС – боевой и численный состав; данные количества личного состава подразделения по служебным категориям и вооружения.
Бэтэр – бэтээр; колёсный бронетранспортёр БТР.
Бэха – БМП (боевая машина пехоты); гусеничный бронетранспортёр.
Бээмдэшка – БМД (боевая машина десанта); облегчённый гусеничный бронетранспортёр для воздушно-десантных войск.
Вертушка – вертолёт (чаще о многоцелевом Ми-8).
Весенники – солдаты, призванные весной.
Взводник – командир взвода.
Внутренние войска – войсковые части МВД; предназначены для подавления внутренних беспорядков (в том числе вооруженных конфликтов), охраны объектов и др. (Функция охраны лагерей в РФ передана подразделениям Министерства юстиции.)
Воги – ВОГ (выстрел осколочной гранаты); боеприпасы к АГС и подствольному гранатомёту.
Военный дознаватель – внештатная должность офицера по содействию военной прокуратуре.
ВОП – взводный опорный пункт.
Выезд – выезд в район выполнения служебно-боевых задач (СБЗ).
«Град» – реактивная система залпового огня на базе автомобиля «Урал» или ЗИЛ.
Гранник – гранатомёт (РПГ-7).
ГСМ – горюче-смазочные материалы.
Гуманитарка – гуманитарная помощь.
Двухсотые – убитые; трёхсотые – раненые.
Дед – солдат, отслуживший полтора года; реже – старый и т.п.
Дедовщина – неуставные взаимоотношения, основанные на иерархии военнослужащих по срокам службы.
Дембель – демобилизация, увольнение в запас; солдат, отслуживший два года, реже – гражданский.
Дембельский аккорд – работа, выполняемая солдатами срочной службы перед увольнением в запас, день увольнения привязывается к окончанию задания.
Дзот – ДЗОТ – дерево-земляная огневая точка, полевое сооружение из брёвен и земли с амбразурами (бойницами) для ведения огня; ДОТ – долговременная огневая точка, обычно из бетона.
Дух – молодой солдат до полугода службы.
ДШП – десантно-штурмовой полк.
Загаситься – уклониться от выполнения служебных обязанностей.
Заказать войну – под предлогом обстрела противником открыть «ответный» огонь.
Замполит – заместитель командира по работе с личным составом (по воспитательной работе).
Зачистка – спецоперация по поиску и ликвидации партизан, оружия, взрывчатых веществ.
Зелёнка – лесной массив; листва.
Зэушка – зенитная установка ЗУ-23.
Инженерная разведка – обследование местности с целью обнаружения растяжек, мин, фугасов.
«Календари» – календарные (реальные, без льготных надбавок) годы военной службы.
Камок – камуфляж.
Каптёрщик – от каптёрка – комната для хранения вещевого имущества; внештатный помощник старшины роты.
Кепка – кепи; головной убор к камуфляжу и афганке.
Кича – гауптвахта (блатн.; арм. – губа).
Классность – знак отличия по военной специальности.
«Кольцо» – команда на опорном пункте на занятие круговой обороны.
Контрактник – военнослужащий по контракту рядового или сержантского состава.
Корова – транспортный вертолёт Ми-26Т.
КПП – контрольно-пропускной пункт.
«Крокодилы» – вертолёты огневой поддержки Ми-24.
Курсант – рядовой учебного подразделения (как и учащийся военного училища).
Ленкомнота – Ленинская комната; в Советской армии комната для досуга и политбесед.
Летёха – лейтенант.
Лычки – галунные, или из тесьмы нашивки на погонах сержантов, старшин и ефрейторов; во второй половине 90-х заменены металлическими уголками.
Монка – МОН-50(100) – противопехотная управляемая мина направленного поражения.
Начгуб – начальник гауптвахты (губы).
НВФ – незаконные вооружённые формирования (официальный термин).
НП – наблюдательный пункт.
Озээмка – ОЗМ-3 (ОЗМ-4, ОЗМ-72) – противопехотная выпрыгивающая мина («мина-лягушка»).
Омоновцы – милиционеры отряда милиции особого назначения (ОМОН).
Оргштатные мероприятия – организационно-штатные мероприятия; обычно сопровождаются сокращением военнослужащих.
Орден Сутулова – удар в грудь.
Павлики – (презрит.) десантники; от имени командующего ВДВ Павла Грачёва.
Пайка – еда, приём пищи.
Парадка – парадная форма.
Паста-гоя – ГОИ (Государственный Оптический институт), полировальная паста; в армии для придания блеска бляхам ремней, пряжкам портупей.
Петлицы – цветные нашивки на воротнике с эмблемами рода войск.
Пиджак (двухгодичник) – (презрит.) призванный на два года офицер, прошедший подготовку на военной кафедре гражданского вуза; шире – офицер с гражданским высшим образованием.
ПК (правильно – ПКМ) – пулемёт Калашникова модернизированный калибра 7,62 мм.
Плац – площадка для строевых занятий, строевых смотров, разводов.
Подменка – подменное обмундирование; отслужившая срок носки форма для грязных работ.
Подствольник – подствольный гранатомёт ГП-25; крепится под стволом автомата.
Подшить (подшиваться) – пришить белый подворотничок.
ППД – пункт постоянной дислокации войсковой части; ПВД – пункт временной дислокации (в Чечне).
При’зыв – солдаты срочной службы, призванные одним набором (призы’вом).
Промедол – обезболивающее противошоковое средство в шприц-тюбике.
Пэпээсники – милиционеры патрульно-постовой службы (ППС).
Пэтэбэшники – бойцы противотанковой батареи (ПТБ); здесь расчёт приданного мотострелковому взводу противотанкового гранатомёта СПГ-9.
Пэша – п/ш; в Советской армии повседневная форма зимнего периода из полушерстяной ткани.
Развод – развод подразделений на занятия или работы, а также личного состава нарядов и караулов.
Разгрузка – разгрузочный жилет; для боеприпасов, в первую очередь автоматных магазинов.
Район – район выполнения служебно-боевых задач (официальный термин).
Растяжка – мина или ручная граната, поставленная на растяжку; срабатывает при задевании натянутой (от дерева к дереву, на колышках и т.п.) тонкой проволоки.
РОП – ротный опорный пункт.
РПГ – ручной противотанковый гранатомёт (РПГ-7).
РПК (РПК-74) – ручной пулемёт Калашникова; калибр, как и у АК-74 – 5,45 мм.
Рубиться – стараться, выслуживаться.
Самоход (самоволка – устар.) – самовольная отлучка.
Саушка – САУ (самоходная артиллерийская установка); гусеничная бронированная боевая машина с гаубицей.
СВД – снайперская винтовка Драгунова; штатная армейская снайперская винтовка.
Секрет – скрытный наблюдательный сторожевой пост.
Сертификат – сертификат на покупку жилья.
Сигналка – сигнальная ракета, поставленная на растяжку.
Слон – солдат, отслуживший полгода.
Сочинец – солдат, самовольно оставивший часть; от СОЧ – самовольное оставление части.
Спальник – спальный мешок.
Спецы – спецназовцы.
Старлей – старший лейтенант.
Старый – солдат, отслуживший полтора года; больше распространено – дед.
Сушилка – комната для сушки обмундирования.
Сфера – титановый шлем сферической формы для подразделений МВД.
Точка – военный объект.
Траки – звенья гусеницы.
Трассера – патроны с трассирующими пулями, оставляющими в полёте светящийся след.
ТРБ – техническая ракетная база; специальная войсковая часть в ракетной дивизии.
Тренчик – солдатский брючной ремень.
Учебка – учебное подразделение.
Цинк – запаянная цинковая коробка с патронами; цинковый гроб.
Чепок (чайник) – солдатская чайная.
Чехи – чеченцы; участники вооружённого сопротивления в Чечне.
Чиж – солдат, отслуживший полгода; чаще – слон.
Чморить – унижать достоинство человека с целью полного морального подавления; чмошник (чмо) – морально опущенный (опустившийся) человек.
Шакал – (презрит.) офицер.
«Шарап» – прозвище автобуса на базе грузового автомобиля ГАЗ (от Шарапов – герой фильма «Место встречи изменить нельзя»).
Шеврон – нарукавная нашивка.
Шишига – грузовой автомобиль ГАЗ-66.
Шнур – солдат, отслуживший год; чаще – черпак.
Эфка – ручная граната Ф-1 («лимонка»).

Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008
Предатель. Уфа: Вагант, 2011

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

2. Борзяков

Капрал – в российской армии соответствует званию «младший сержант».
Магазин prеt-а-porter – (фр.) магазин готового платья.
Плутонер – унтер-офицерский чин в румынской армии.
Режимент – полк.
Сигуранца – служба безопасности.
Суб-лейтенант – sublokotenent; соответствует лейтенанту в российской (советской) армии.
R-2 – румынский вариант чехословацкого лёгкого танка LT vz. 35.

3. Ваня

«Всё хотела лышню палочку заробыть…» – о трудоднях.
«Машиненгеверы» – немецкие пулемёты MG-34 (MG-42).

4. Предатель

Бурьян – сорняк.
Буряк – свёкла.
Винчестер – здесь «Винчестер 1897»; скорострельный помповый дробовик, применявшийся в Первую мировую для траншейной войны.
Гренадеры – элитная пехота в русской и др. армиях.
«Де Хэвиленд» – марка британских самолётов периода Первой мировой и Гражданской войн (из журнала «Техника молодёжи»).
Льюис – английский ручной пулемёт времён Первой мировой войны; в России широко применялся в период Гражданской войны (в фильме «Белое солнце пустыни» сделан из пулемёта Дегтярёва).
Мортира – орудие с коротким стволом для ведения навесного огня (предшественница гаубицы).
Сапка – тяпка; сапать – полоть.
Синенькие – баклажаны.
Уланы – разновидность лёгкой кавалерии.
Урядник – унтер-офицерский чин в казачьих частях (кроме советских); здесь казачья часть Вермахта.
Фаустпатрон (Панцерфауст) – немецкий ручной противотанковый гранатомёт одноразового действия.
Холодок – тенёк.
«…как каппелевцы» – подразумевается психическая атака белогвардейцев Каппеля из фильма «Чапаев».

6. Серёжки

Вшивник гражданский – здесь свитер.
ЗабВО – Забайкальский военный округ.
Корнет – чин соответствовал подпоручику пехоты (лейтенант).
«Вместе с «китайцами» этими…» – о сослуживцах азиатских национальностей.
«Отважный капитан Врубель…» – фамилия командира крейсера «Варяг» – Руднев.

9. Сорок дней до приказа

«…на тумбочке» – у тумбочки дневального.
«Сорок дней до приказа» – по традициям дедовщины отсчёт ста дней («стодневки») до приказа об увольнении в запас.

11. Дорога в облака

«Пехота» – здесь спецназ.
«Чёрная» эскадрилья – подразделение в авиации из солдат и сержантов азиатских национальностей (в подавляющем большинстве).

14. Капрал-шеф

Капрал-шеф – старший капрал, французский воинский чин, приблизительно соответствует сержанту в российской армии, в Иностранном легионе Франции имеет ряд особенных привилегий.
13-я полубригада – часть Иностранного легиона, дислоцируется в Джибути (Восточная Африка).
Волонтёр – доброволец, поступающий в Легион.
«Ан аван… марш!» – «Шагом… марш!»
«Миша Кудинов (здесь он Курский)…» – часть волонтёров при поступлении в Легион получают новые фамилии (первые буквы новой и старой фамилии совпадают).
«Альт!.. Дэми тур а друат!» – «Стой!.. Направо!»
«Рэпо» – «Вольно».
«Гард а ву!..» – «Смирно!..»

20. На выезде

«…Водку я налил в стакан и спроси-ил…» – слова из песни группы «Сектор газа».
«Боевое охранение пропустили, – сказал Кудинов.
– Что они дураки, что ли?…» – они – чеченцы; боевое охранение (БМД шедшая впереди на удалении от основных сил) не было обстреляно, огонь из засады вёлся по самой колонне (обычная тактика засадных действий).

26. Как я получил медаль «За отвагу»

«РГД-5 с отломанным усиком» – неисправность предохранительной чеки гранаты.

27. Мечта

«…напевал себе под нос: давай за нас та-да-да-да-да-да…» – «…Давай за нас, за ВДВ и за спецназ…»; песня группы «Любэ».

29. Шакалы

«под маской бездействия скрыто действие, а внешнее деяние лишь иллюзия» – из философского обоснования русского рукопашного боя; приписывается славянское языческое (ведическое) происхождение (См., например: Адамович Г.Э. Белорусские асилки (серия «Славянские единоборства»). Мн., 1994. С. 59-81.).

30. Ильюшин и Невшупа

«…день за три за непосредственное» – за непосредственное участие в боевых действиях; льготное исчисление выслуги.

37. Эльвира

Музыкальное сопровождение: Рихард Вагнер «Путь в Валгаллу» – http://www.youtube.com/watch?v=t37TuAtC_Aw, «Если мент, мент, мент спросит документ…» – http://www.youtube.com/watch?v=KpKR4dec8eA

ПРИМЕЧАНИЯ ИЗДАТЕЛЯ

1. Клюква
Авторская датировка: 17–25 ноября 2005, Екатеринодар; работа с текстом, редактура: 2008, 2011, 1, 4, 7 июля 2015, СПб.
Публикации: Октябрь. 2008. № 7; Чеченские рассказы. М.: Литературная Россия, 2008.
По мотивам повести М. Зощенко «Перед восходом солнца».

2. Борзяков
18 декабря 2003 – 25 сентября 2004, Е.; 2008, 22 ноября 2013, СПб.
Новый мир. 2005. № 3; Пролог. 2008. № 68; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Четыре шага от войны. СПб.: Лимбус Пресс, 2010; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

3. Ваня
12 ноября 2003, Е.
Новый мир. 2005. № 3; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Четыре шага от войны. СПб.: Лимбус Пресс, 2010; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

4. Предатель
22 – 29–30 января 2009, СПб.; 12 ноября 2010, 2011, 6, 15 ноября 2013, 5, 12 июля 2015, СПб.
Урал. 2009. № 8; Четыре шага от войны. СПб.: Лимбус Пресс, 2010; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

5. Два капитана
25 декабря 2006, Е.
Литературная Россия. 2007. № 27; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Нева. 2010. № 7; Четыре шага от войны. СПб.: Лимбус Пресс, 2010; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

6. Серёжки
13–24 ноября 2007, СПб.; 6 ноября 2013, 12 июля 2015, СПб.
Нева. 2010. № 1; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.
Рассказ получил Вторую премию О. Генри «Дары волхвов» (Нью-Йорк, 2010).

7. Первый снег
9–17 декабря 2006, Е.
Октябрь. 2008. № 7; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Пролог. 2008. № 73; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

8. Морская угроза
9 февраля 2011, СПб.; 11, 13–16, 19 ноября, 7 декабря 2013, СПб.
Урал. 2011. № 4; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

9. Сорок дней до приказа
18 августа 2008, СПб.
Урал. 2009. № 8, Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

10. Смерть Михайлова
Февраль–май 2004, Е.; 12 июля 2015, СПб.
Новый мир. 2005. № 3, Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008, Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

11. Дорога в облака
2003, 6 сентября – 9 октября 2005, Е.; 18 ноября 2013, 7 июля 2015, СПб.
Октябрь. 2008. № 7; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

12. Закладка
25 мая 1999, Е.; 22 августа 2002, 1, 15 ноября 2002, 14 марта, 15 июля 2003, 28 февраля 2005, Е., 7, 10 июля 2015, СПб.
Дружба народов. 2005. № 7.

13. Наташа
16 ноября 2002, Е.; 11 ноября, 8–9 декабря 2013, 5, 12, 13 июля 2015, СПб.
Октябрь. 2003. № 12; Пролог. 2003. № 20; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

14. Капрал-шеф
22–29 апреля, 20–27 мая, 5, 11, 15, 17, 20 июня 2015, СПб.

15. Маргинал
24 февраля 2003, Е.; 28 марта, 8, 15 мая, 20 июля 2003, 26 октября 2004, 15 марта, 8 июня 2005, Е., 8, 24, 27 ноября, 8 декабря 2013, 13 июля 2015, СПб.
Новый мир. 2006. № 2; Чеченские рассказы, М.: ЛР, 2008.

16. Нормальный
13 августа – 17 октября 2009, СПб.; 6–8 ноября 2013, СПб.
Нева. 2010. № 7; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

17. В Ведено
30 октября 2006, Е.; 21 июля 2013, 7 ноября 2013, СПб.
Литературная Россия. 2008. № 24; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008.

18. Капитан Корнеев
6 декабря – 18 декабря 2002, Е.; 28–30 ноября 2013, СПб.
Дружба народов. 2004. № 4; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Предатель. Уфа: Вагант, 2011

19. Безбашенный
7–15 июля, СПб.; 12 августа 2013, СПб.
Волга. 2013. № 9-10.

20. На выезде
Апрель–июль 2000, Чечня, 2002, 2004, Е. («Ну ты, мать, даёшь!»); 27 августа – 9 сентября 2007, Е. («На выезде»); 5-6, 10, 16 ноября, 2 декабря 2013, СПб.
Дружба народов. 2005. № 4 («Ну ты, мать, даёшь!»); Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Бельские просторы. 2008. № 10; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

21. Новостной сюжет
1–8 ноября 2012, СПб.
Волга. 2013. № 9-10.

22. Воин
13 октября 2006, Е.; 20 июля, 1–3 декабря 2013, СПб.
Литературная Россия. 2007. № 43; Народ мой – большая семья. М.: ЛР, 2007; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Бельские просторы. 2009. № 11; Сетевая словесность. 21 апреля 2011; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

23. Ферзь
29 августа – 23 ноября 2004, Е.; 5–7 декабря 2013, СПб.
Октябрь. 2005. № 5; Народ мой – большая семья. М.: ЛР, 2007; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Искусство войны. 2008. № 7; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

24. Лихолат
29 мая – 3 июня 2006, Е.; 27 ноября, 1 декабря 2013, 15 июля 2015, СПб.
Наш современник. 2007. № 10; Народ мой – большая семья. М.: ЛР, 2007; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

25. Чрезвычайное происшествие
21 июня 2003, Е.; 3–5 декабря 2013, СПб
Пролог. 2003. № 20; Дружба народов. 2005. № 4; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008 («Сошёл с ума»); Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

26. Как я получил медаль «За отвагу»
5 ноября 2008, СПб.
Литературная Россия. 2009. № 22; Бельские просторы. 2010. № 11; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

27. Мечта
Март–апрель 2003, Е.; 2011, 12 ноября, 6 декабря 2013, СПб.
Пролог. 1 декабря 2003; Дружба народов. 2005. № 4; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

28. Неожиданный поворот
3 апреля 2003, СПб.; 2 июня 2005, Е., 2009, 2011, 6–8 ноября 2013, СПб.
Дружба народов. 2005. № 4; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

29. Шакалы
24 июня («Запах сигареты») – 20 октября 2002 (рабочие названия: «Убить шакала», «Орден»), Е., 2003, 7 июня – 31 августа 2007, Е. («Записки бывшего вэвэшника»), 2010 – 21-27 января 2011, 2012, 6–8 ноября («Записки рядового Савельева»), 11 ноября («Записки рядового Белкина»), 12, 20-23 ноября, 6, 10, 15-19 декабря 2013, 16 («Запах осени. Повесть рядового Белкина») – 30 января («Запах осени. Повесть рядового Белкина») 2014, 22 июля – 4 («Шакалы. Повесть рядового Грачёва») – 8 августа 2015, СПб.
Литературная Россия. 2003. № 49; Дружба народов. 2004. № 4 (со стихотворением «Нас гнули, ломали, мы корчились…» в эпиграфе и посвящением: «Бойцам 1-го ВОПа (Сержень-Юрт–Биной, позже 8-го ВОПа «Рапира – 7» Ца-Ведено, 2000 г.): ряд. Беспалову С.П., ефр. Бурнину М.С., мл. с-ту Данилову А.С., мл. с-ту Евсюкову С.Ю., ряд. Жиляеву, с-ту Зюкину Д.Г., ряд. Иванову, ряд. Кобозеву А.В., ряд. Кононову, ряд. Конюхову А.А., с-ту Крылову, ряд. Курбанову Р.О., ефр. Курочкину А.В., ряд. Литовченко С.Н., мл. с-ту Макарову В., мл. с-ту Маклакову, с-ту Манину М.А., ряд. Нижегородову В.А., ряд. Николаеву Е.Ю., ряд. Пирогову А.Н., ряд. Пискарёву, мл. с-ту Пихтовникову, ряд. Редрееву А.В., ряд. Сковородину С.А., ряд. Сорокину Д.А., ефр. Старикову, ст. с-ту Фомину Д.А., ряд. Чувакову, ряд. Яхину Р.А. — посвящаю»); Литрос. 2004. № 4; Новые писатели. М.: Книжный сад, 2004; Современная литература народов России. М.: Пик, 2005. Т. 4. Кн. 2. (Проза) («Запах сигареты»); Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008 («Записки бывшего вэвэшника»); Искусство войны. 2008. № 4 (9) («Записки бывшего вэвэшника»); Предатель. Уфа: Вагант, 2011 («Записки рядового Савельева»).

30. Ильюшин и Невшупа
1 декабря 2005 – 24 февраля 2006 (рабочие названия: «Однокурсники», «В ногу со временем»), Е.; 31 марта, 1 июня, 11 августа 2007, 2011, 4, 17 ноября 2013, 15 июля 2015, СПб.
Пролог. 2007. № 62 (6); Аврора. 2008. № 2; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008;
Бельские просторы. 2010. № 11; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

31. Психоанализ
20 июня – 23 июля 2005 («Аркаша-компилятор»), Е.; 15 ноября, 3, 9, 14 декабря 2013 («Психоанализ»), 5, 12 июля 2015, СПб.
Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Нева. 2010. № 7.

32. Журнал
17 декабря 2006, Е.; 11, 15 ноября, 14 декабря 2013, 12 июля 2015, СПб.
Литературная Россия. 2007. № 15; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

33. На премии «Пушкинский дар»
27 апреля – 1 июня 2010 (На премии «Пушкинский дар». Петербургский метарассказ), СПб.; январь–февраль 2013, 15 июля 2015, СПб.
Литературная Россия. 2010. № 24; Урал. 2010. № 8.

34. Любовная драма Лёши Рыбочкина
21 сентября – 13 октября 2010, СПб.; 2011, 11 ноября 2013, СПб.
Литературная Россия. 2010. № 43; Сетевая словесность. 24 марта 2011.

35. Дверь
25 июня – 3–10 августа 2007 СПб.–Е.; 4, 11 ноября, 4 декабря 2013, 5 июля 2015, СПб.
Октябрь. 2008. № 7; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

36. Звездопад
10 марта 2008, СПб.; 6–8, 11, 15 ноября 2013, 5 июля 2015, СПб.
Урал. 2009. № 8; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

37. Эльвира
19 декабря 2011 – 21 апреля 2012, СПб.; 4–18 августа 2013, СПб.
Эльвира. Graz: Mosquito, 2014.

38. Женя
12-15, 16–25 июля, 2 августа 2014, СПб.

39. Духовная жизнь
30 августа – 24 сентября 2013, СПб.; 12 мая 2014, СПб.

____________________________________________________________
Mosquito Languages & Communications. Graz, Osterreich, 2015.
Компьютерный дизайн Эдит Подховник
http://mosquitointernational.wordpress.com

© Copyright: Александр Карасёв, 2015
Свидетельство о публикации №215080800281

Дата публикации на сайте: 15 августа 2015

Написать отзыв

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: